Чтение онлайн

Вскоре после приезда Львова в Петербурге по инициативе весьма просвещенного по тем временам

человека — А. И. Бибикова, командовавшего Измайловским полком, была открыта полковая школа,

завоевавшая затем славу одной из лучших школ этого рода. Она готовила офицеров для армии.

Но в первую очередь здесь приходилось обучать грамоте и арифметике «бывших тогда в гвардии в

великом числе малолетних из дворян унтер-офицеров». Их зачисляли в специальные кадетские роты

и распределяли по классам.

Один из современников и однополчан Львова Г. С. Винский оставил в своих мемуарах описание

«церемонии» поступления в эту школу. Он приехал в Петербург весной 1770 года и был представлен

А. И. Бибикову. «Сей, заглянув в бумагу, тогда же ему врученную, что верно была моя челобитная, —

пишет Винский, — спросил меня, где я учился, и, отдавая бумагу стоявшему подле него офицеру,

сказал: «в школу». Отходя только от него, я увидел, что все его комнаты набиты офицерами и унтер-

офицерами, томящимися в двух передних, которые проходя, как полумертвый, я слышал со всех

сторон слово — недоросль... Снабженный аспидной доскою и грифелем, я был введен и помещен

между учащимися сложению». Возможно, что именно так был принят в школу и «недоросль»

Николай Львов.

Школьная программа была насыщенной. Помимо российской грамматики будущим офицерам

преподавали математику, артиллерию, фортификацию, географию, французский и немецкий языки,

рисование, фехтование и «прочие приличные званию их науки». При этом следует отметить, что

преподавание языков было поставлено очень серьезно, настолько, что некоторые молодые люди,

овладевшие ими в совершенстве, подобно Львову, могли служить потом в Коллегии иностранных дел.

В полковой школе Львов увлекся вопросами литературы. Вскоре около него образовался кружок,

где читали и обсуждали новые произведения русских и иностранных авторов, а также выносили на

общий суд собственные стихи и переводы. Члены этого кружка выпускали рукописный журнал,

названный по числу участников «Труды четырех разумных общников», состоял он из оригинальных

стихотворений и переводов. Журнал этот, в настоящее время известный по одной из копий, отражал

круг интересов и вкусы его составителей. В одной из автоэпиграмм Львов дал беглую и шутливую

зариеовку своей полковой жизни:

Итак, сегодня день немало я трудился:

На острове я был, в полку теперь явился.

И в школе пошалил, ландшафтик сделал я;

Харламова побил; праздна ль рука моя?

Я Сумарокова сегодня ж посетил,

Что каменным избам фасад мне начертил.

И Навакщекову велел портрет отдать,

У Ермолаева что брал я срисовать...

Из этого отрывка ясно, что интерес к изобразительному искусству и архитектуре не был чужд

Львову уже в ту пору: он рисует и «ландшафтик», и портрет, а кроме того, ему зачем-то понадобился

фасад каких-то «каменных изб».

Можно предполагать, что Львов исходил Петербург вдоль и поперек, теперь уже внимательно и

заинтересованно приглядываясь к его сооружениям и ощущая неповторимое обаяние этого города.

Город рос на глазах.

В соответствии с новыми веяниями эпохи, с требованиями разумности, естественности в жизни и

в искусстве, впервые высказанными французскими просветителями и подхваченными в

прогрессивных кругах всех стран Европы, начинает изменяться и характер архитектуры — она

становится более строгой, рациональной и сдержанной. Художественным идеалом нового поколения

зодчих делается античность, правда, чаще всего преломленная сквозь призму творчества итальянских

архитекторов эпохи Возрождения: Андреа Палладио, Джакомо Бароцци да Виньола, Виченцо

Скамоцци и других. Это новое направление получило название классицизма.

В Петербурге тогда стоило прогуляться хотя бы только по Дворцовой набережной, чтобы воочию

убедиться в существенных переменах. Всего через два года после окончания работ по сооружению

Зимнего дворца — типичного творения середины века, поражавшего великолепием и разнообразием

отделки, — Жан Батист Валлен-Деламот строит рядом с ним строгий по своим пропорциям и

сдержанный в декоративном убранстве павильон для размещения коллекций Эрмитажа. Повторив

высоту поэтажных членений дворца, автор тем не менее придал своей постройке совсем иной

характер: крупной рустовкой, имитирующей кладку из отдельных больших камней, он подчеркнул

тяжесть нижнего цокольного этажа и выделил центр стройным шестиколонным портиком,

объединявшим два верхних. Облик сооружения возвещал о грядущем утверждении классицизма на

берегах Невы.

Вскоре, в 1770-х годах, рядом возникло здание еще более спокойных и сдержанных очертаний,

выстроенное Юрием Матвеевичем Фельтеном. Оно также было предназначено для размещения

дворцовых коллекций. В конце набережной постепенно вырастал дворец удивительный по сочетанию

изысканных, спокойных линий и роскоши облицовки стен из разноцветных русских мраморов —

самое совершенное создание Антонио Ринальди.

Чуть выше по течению реки дивная решетка, созвучная новой архитектуре, отделила Летний сад от

проезжей части набережной. Планомерно, участок за участком, стала «одеваться в гранит» Нева.