Невеста
Шрифт:
— В чем?! В чем вы пытались убедить его, Иннокентий Гаврилович? В том, что честный советский человек должен драться за правду до конца? Нет! Вы убеждали его в необходимости закрыть глаза. Замолчать. Смириться! О, я не сомневаюсь, что вы облекли все это в самую ортодоксальную терминологию. И Харламов уничтожил свое письмо. Я думаю, ему стало стыдно. Стыдно за вас, горько за свою наивную веру в старшего товарища…
На мгновение стало совсем тихо.
— Что ж, — негромко сказал Комаров, — пожалуй, теперь и в самом деле надо кончать. Уже поздно. Всем пора домой. — Он поглядел в окно, за которым сквозь туман едва пробивался свет уличных фонарей. — На сегодня хватит. Высказались все, кроме…
Комаров обошел стол и остановился за Валиной спиной.
— Но мне кажется, Валя, вы уже сказали все, что могли. Своим упорством, своей верой в справедливость, своей преданностью человеку, которого любите.
Комаров положил руки на плечи Вали и, казалось, хотел еще что-то добавить, но в этот момент Кудрявцев с трудом произнес:
— Вы ошиблись, товарищ Комаров, молчала не только моя дочь. Я тоже…
— Знаю, Николай Константинович. Но я и не рассчитывал на то, что вы будете говорить. Я пригласил вас в надежде, что вы будете слушать. А говорить? Думаю, что не надо вам сейчас говорить… Теперь я хочу проститься с вами, товарищи. Скоро мы соберемся снова и продолжим наш разговор.
— По-позвольте! — Волобуев поднялся с места. — Хотелось бы послушать ваше заключительное слово, товарищ Комаров! В конце концов, мы в обкоме! Отсюда я должен вернуться на стройку и рассказать товарищам о том, что здесь произошло. Так сказать, ориентировать… — Он с горечью усмехнулся. — Ничего себе — хороший подарочек я привезу коллективу накануне Октябрьской годовщины! Будет на чем мобилизовать людей!.. Нет, Борис Васильевич, вы уж, пожалуйста, выскажитесь! В зависимости от вашего заключения я буду знать, как мне поступать дальше! Неужели вы думаете, что я так все это и оставлю?! Нет, простите! Я хочу послушать вашу речь!
— Значит, за праздник беспокоитесь? — с грустью спросил Комаров. — Боитесь, что будет испорчен фейерверк? А не думаете ли вы, товарищ Волобуев, что фейерверк — не единственный способ отметить наш праздник? Разве сознание, что победили и будут побеждать впредь честность, справедливость, вера в хороших людей, — разве это не главное? Вы хотите во что бы то ни стало услышать мою речь. Но не кажется ли вам, Иннокентий Гаврилович, — в голосе Комарова впервые зазвучала жесткая, холодная интонация, — что в последнее время мы произносим слишком много речей? Одна речь, другая, третья… — Он усмехнулся. — Зачем вам еще и моя речь? Вы хотите знать, что я думаю? Неужели у вас еще есть на этот счет какие-нибудь сомнения? И все же вам хочется, чтобы я непременно произнес заключительное слово? Извольте. — Он обернулся к Вале и сказал: — Поздравляю тебя… невеста!..