Шрифт:
(Впервые напечатана в 1998 году в литературном журнале «Юность», Москва (№6). Вышла в авторском сборнике «Предпоследний день грусти» (серия «Очарованная душа», 1998, издательство «ЭКСМО-Пресс», Москва, и «Роман-газете», 2003)
1
Я могла часами смотреть на этот портрет. Возможно, он не отличался изысканностью письма. Возможно, он был слишком прост. Но мне он очень нравился. Как очень нравился человек, изображенный на грубом холсте. Лохматые светлые волосы, широкая обаятельная улыбка. В светлых глазах – нескрываемое жизнелюбие и глубоко скрытая грусть. Хотя эту грусть угадывала только я. Не зная ее происхождения и не пытаясь узнать. Мне легче было списать ее на имидж, позерство, игру. Этакий лукавый задор, разбавленный легкой небрежной печалью. Ну разве это не красиво?
Я гордилась этим человеком, хотя и не пыталась его понять. Я очень любила этого человека, хотя ни разу не сказала ему об этом.
На портрете был изображен мой старший брат. Никто уже не помнил имени его автора. Но все точно знали, что это был не художник. А художница. Очередная подружка моего вечно влюбленного брата, понятия не имеющего, что такое любовь.
Как-то, после очередной нашей ссоры, я написала маленький экспромт, посвященный моему брату:
Мой старший брат,Зовут его Игнат,Живет не в ладИ любит невпопад.Мой старший братЗовут его Игнат,Влюбиться б рад,Да любит наугад.Это глупое стихотворение ужасно понравилось моему брату. Он одобряюще похлопал меня по плечу и пообещал в знак поддержки юного дарования купить огромный кремовый торт. Я вообще частенько замечала, что ему нравятся глупые вещи.
Игнат исполнил свое обещание. Но поскольку я была на диете, весь торт он слопал сам. Он понятия не имел о диетах. Он вообще не признавал никаких ограничений. Утверждая, что они, действуя на нервы, попросту сокращают жизнь. Жить он собирался вечно, поскольку больше всего на свете любил жизнь. И считал счастливыми всех на свете людей. Поскольку им выпало право появиться на свет.
Как-то еще учась в школе, я отвела душу на сочинении по теме «Моя семья». После долгих красочных описаний достоинств матери, которая вполне заслуживала этого. После долгого вранья о совершенствах отца, которого я в глаза не видела и о котором мама всегда упоминала одним предложением, как и тысячи других мам, он был летчиком и погиб на испытаниях. После нескольких скромных, но достойных слов о себе, я наконец-то добралась до старшего брата. И в предвкушении сладостной мести, потирая от удовольствия руки, долго не думая написала:
«А вот мой старший брат Игнат – просто дурак. Но, как говорится, в семье не без урода. Главное его достоинство – это то, что он совершенно не умеет думать. Он ужасно легкомысленный, болтливый, к тому же – неисправимый драчун. А еще он совсем не умеет любить. И моя мечта – чтобы он наконец-то остепенился, встретил хорошую девушку и обзавелся семьей.»
Последняя фраза была нагло списана со слов мамы, но я в эту цитату свято верила. Вернее, внушила себе, что поверила. Я очень любила своего брата, но так ни разу и не сказала ему об этом. Пожалуй, на это признание у меня никогда не хватало времени. В детстве мы серьезно дрались. И после каждой драки, мама жалела меня. Потому что я умела искренне плакать. И искренне казаться обиженной. В отличие от Игната. Который, насупившись, стоял в углу, потирая красную от моего сильного удара щеку. Мама ласково вытирала слезы с моего лица и укоряюще поглядывала на брата. А он по-прежнему показывал мне кулак. И хотя перемирие так и не наступало, он всегда просил прощения первым. Практически почти никогда не бывая виноватым.
Игнат был старше меня на четыре года. Но меня всегда не покидало ощущение, что он младше меня лет на десять. В пятнадцать лет я казалась сама себе взрослой девушкой, слегка уставшей от жизни, начитавшейся прекрасной серьезной литературы. И абсолютно все знающей о любви. А Игнат в свои девятнадцать по-прежнему оставался озорным мальчишкой, который читал с неохотой, а дрался с удовольствием. Он возвращался домой в синяках и ссадинах. С неизменно болтающейся за плечами гитарой. И ни разу не задумывался о любви. И мы уже не дрались. Мы ссорились. И каждый – от обиды – запирался в своей комнате. Мы слишком по-разному смотрели на мир, чтобы между нами наступило перемирие. И Игнат, как и прежде, просил прощение первым, хотя и не был виноват. Он стучался в мою дверь. И я устало выдавливала из себя:
– Да, да, войдите, – я уже была взрослой и имела право на усталый, замученный тон.
Он по озорному мне подмигивал. По привычке взбивал свои густые непослушные волосы. И сочным густым голосом басил.
– Ну же, Светка! Светик-семицветик! Неужели и впрямь обиделась? Да брось ты! Да чушь все это! Все так хорошо! Ну, хочешь я искуплю свою вину?
Мои слезы мгновенно высыхали. Я мгновенно забывала, что я взрослая. И радостно кивала в знак согласия. Забиралась с ногами на диван. И широко раскрытыми глазами смотрела на брата. Мне так нравилось то, что он называл искуплением вины.
Игнат становился на середину комнаты, вытягивал вперед руку и пел. Бог одарил его удивительным голосом. Пожалуй, он запросто мог бы стать Шаляпиным или Козловским. Если бы только слегка захотел. Если бы только приложил хоть малюсенькое усилие. Но в том-то и дело, что у него не было определенной цели в жизни Он предпочитал жить исключительно сегодняшним днем. А сегодняшний день он пролеживал на диване, уставившись в потолок и бубня под нос какую-то дурацкую мелодию в такт орущему магнитофону. Сегодняшний день он прозванивал по телефону, болтая с очередной подружкой. А вечера попросту протрынькивал на гитаре в ночном клубе, развлекая толстопузых идиотов и их пустоголовых наряженных девиц. Именно таким образом мой брат Игнат предпочитал зарабатывать нашей семье на жизнь.
И когда он пел своим густым сочным голосом, достойным Шаляпина и Козловского. У меня на глазах выступали слезы. Мне становилось до ужаса обидно, что этот талантливый человек так глупо тратит свою жизнь. В то время как безголосые бездари карабкаются наверх всеми правдами и неправдами. Точнее – исключительно неправдами.
– Ну вот, Светка, опять плачешь, – он гладил меня как маленькую по голове, и я увертывалась, поскольку считала себя взрослой. – Знал бы – не пел. У тебя такое солнечное имя – Светлана. Отгадай, кто придумал его? Правильно – я! В этом имени столько света и солнца. А в тебе столько туч и дождя. И на лице – вечная тень. Ну, почему, Светик? Душа должна гармонировать с именем. Я лично очень люблю солнце.
– Любить солнце мало, – я глотала слезы. И лихорадочно придумывала красивую фразу, достойную его романтичным словам, которые он никогда не придумывал. Которые просто были частью его.
– Любить солнце мало, Игнат, – серьезно повторил я. – Нужно еще заслужить его.
– Правда? – серьезно спрашивал он. И его светлые глаза смеялись. – А мне казалось, что любовь не надо заслуживать. Она дается просто так.
Ну что я ему могла ответить? Он жил просто так. И никогда ничего не пытался заслужить. Его просто все любили. И женщины, и друзья, и, наверное, само солнце.