Не уходи
Шрифт:
Перевернув последний листок, я понял, что до этого ничего путного не читал, слушал не тех и, вообще, жил зря.
Я перепечатал рукопись, переплел в виде альбома в ледерине и пустился во все тяжкие.
В «Горсправке» Ленинграда сказали, что в городе прописана куча Бродских, а отчества Иосифа я назвать не смог.
Беспечным шагом я миновал знаменитый дом Мурузи на Литейном, 24/27, где, как потом стало известно, ютилась семья Бродского. Но что толку? Даже если небожитель высунулся из окна, я бы не поверил.
В пивнушке на Невский какой-то тип в шарфе сказал, что лично знает Осю, любит его стихи, но стал читать свои, и я ушел.
Выпив, я очутился на Васильевском у художников. У них как раз кончились деньги и водка.
«Бродский, – орали они, – это наш духовный брат!» Однако ни строчки из «духовного брата» не вспомнили, и я вытащил свои сокровища.
Бренчала гитара, ходила по рукам зеленая тетрадь. Стихи бубнили по очереди всю ночь.
Найти же поэта вызвался молчаливый юноша с пытливыми глазами агента Госстраха. Но на Невском стало ясно, что он агент другого ведомства.
А преступление мною было совершено неискупимо тяжкое: переплел «изменника», то есть издал! И если бы никому не показывал. Но показал – и сразу две статьи.
Я понял, что мне конец.
Но освежившись пивом у вокзала, лейтенант смягчился сердцем чекиста и сказал: ладно, вали в свою долбаную Ригу. Напишу, что сбежал.
Деньги были отданы на спасение примитивной живописи Ленинграда, тетрадь конфискована КГБ, поэтому билет в Ригу и взят за его счет.
Долг в виде 15 рублей 47 копеек я так и не вернул. Не довелось.
Рейн потом сказал, что в те дни органы как раз стояли на ушах: Иосиф Бродский навсегда покидал родину.
ФОНО
В Крыму старая учительница музыки продала пианино приморскому кафе. Но все равно приходила, играла, что помнила.
Заведение разорялось, менялись хозяева. Наконец, фоно вынесли во двор.
По нему долбали дети, на нем распивали пиво, на него гадили птицы, падал виноград, потом снег.
Конец ознакомительного фрагмента.