Чтение онлайн

— Товарищ Дементьев!

Сержант тут же одернул куртку, расправил складки под ремнем и с готовностью предстал перед замполитом:

— Слушаю вас, товарищ майор.

— Я шел к вам в роту, товарищ Дементьев, хотел о предстоящих учениях поговорить.

— Я готов, товарищ майор. Здесь будете говорить или в канцелярии?

— Пойдемте в роту, — сказал Колыбельников, желая поскорее уйти с этого места и избавиться от Зубарева, которого все еще видел в окне у себя над головой.

В ротной канцелярии, не садясь к столу, глядя в упор на комсорга, сразу же, как только закрылась дверь, майор спросил:

— Это что же у вас в роте происходит, товарищ Дементьев?

Сержант понял: сейчас ему влетит, замполит будет шуметь, ругать, может быть, даже накажет; Дементьев был готов к этому и, поскольку в оправдание говорить нечего, решил слушать молча, может, обойдется: пошумит, отчитает, прикажет прекратить песенки, на том и кончится эта неприятность. Однако замполит понял его состояние:

— Отмолчаться хотите? Не выйдет. Будете отвечать, и не только мне, а на бюро! Вместо того чтобы вести за собой молодежь, вы плететесь в хвосте, спокойно слушаете похабщину. Не понимаю, почему вы так себя ведете?

Колыбельников действительно не понимал поведения комсорга. Когда выдвигали Дементьева комсоргом роты, он казался достойным: окончил техникум, работал на заводе, был до призыва в армию хорошим общественником, ездил со студенческими комсомольскими отрядами на целину и на большие стройки. И вдруг такая беспринципность!

А Дементьев подумал: «Зачем я буду молчать? Что мне скрывать? Ничего особенного я не сделал, ни в чем не провинился. Мы первые, что ли, поем эти песенки?» И он решил постоять за себя.

— А что такого особенного я сделал, товарищ майор?

Ивана Петровича поразила беспечность Дементьева.

— Правда не понимаете или вид делаете?

— Все я понимаю и ничего страшного в этом не вижу! — решительно заявил комсорг. — Такие песни не мы одни поем.

— Какие песни и кто их поет? — подчеркивая слова «какие» и «кто», спросил замполит.

— Да все ребята, молодежь! — ответил уверенно сержант.

Иван Петрович возразил:

— Не все поют эти песни! Не могут они всем нравиться. А могли бы вы дома, в семье, при отце, матери, сестрах петь такие песенки?

Дементьев опустил глаза и как о само собой разумеющемся сказал:

— Конечно нет.

— Вот видите. А рота — это тоже семья, дом для солдата. Значит, своим родным такое подносить нельзя, а здесь, товарищам по службе, можно! Дома, если бы соседи услыхали это пение, уважение к вашей семье определенно пошатнулось бы. А здесь за оградой ходят жители города — и пусть слушают вашу похабщину, так, да? А что они о вас подумают? Да о вас плохо подумают, ладно — вы того заслужили, — об армии ведь недобрые слова скажут!

— Не расстраивайтесь, товарищ майор, — примирительно сказал Дементьев. — Ну попели — и все. Нельзя — не будем.

— И давно вы так поете?

Дементьев помолчал, будто вспоминая, а сам прикидывал, может, соврать, впервые, мол, сегодня, — пусть успокоится замполит. Но потом все же решил сказать правду:

— Собирались мы не часто, вы же сами знаете, откуда у нас свободное время? Полыхалов стихи свои читал. Он и хорошие стихи пишет. Талантливый парень. Большой поэт вырастет из него. Вы еще гордиться будете, что он служил в вашем полку.

Не припомнив такую фамилию, Иван Петрович спросил:

— Полыхалов? Поэт? Не знаю такого.

— Это его псевдоним. Настоящая фамилия Голубев. Тот, что с гитарой был. Вот он и есть Полыхалов.

Очень толковый парень. Ребята его стихи переписывают и своим девчатам шлют в письмах.

— Значит, эти песни он сочиняет?

— Ту, которую вы слышали, не он написал. У него стихи про любовь, лирические, задушевные.

Колыбельникову интересно было выяснить, о чем же пишет Голубев:

— Прочти что–нибудь из его стихов.

«Ну вот, этого не хватало, — подумал сержант, — сейчас только стихи читать».

— Не то настроение, не та обстановка, товарищ майор, — откровенно сказал комсорг.

— Гитара нужна? Узкий кружок где–нибудь за уборной? — съязвил Колыбельников.

— Под гитару у него хорошо получается, стихи задушевные, — поняв сарказм, все же твердо ответил Дементьев. — А за уборные мы не ходим, зачем вы так говорите?

Колыбельников почувствовал прилив злости, он злился на себя за то, что скатывался на такой примитив. Надо было решать главное: как быть? что делать? Переменив тон и направление разговора, замполит сел к столу, разрешил сесть сержанту и стал объяснять:

— Вот вы говорите, стихи у Голубева задушевные. Но то, что я слышал, совсем не для души. Такие песенки, стихи, анекдоты несомненно сочиняют наши недоброжелатели. Адрес у них — один с теми издателями, которые печатают антисоветские книги. И с радиостанциями, которые всякую клевету передают. Причем все это они не только напрямую, как говорится, в лоб подают, а и различными намеками, экивоками, болтовней о нейтральности; прикрываясь внешней безобидностью, стараются посеять сомнения, расшатать веру людей в наши идеалы, моральные устои. Голубев явно все это недопонимает, бездумно поет эту пошлятину, а вы, товарищ Дементьев, не даете отпора, хотя это ваша прямая обязанность — вы комсомольский вожак! И уж вы–то должны знать: стихи, песни — это оружие, средство идеологического воздействия, служат или нам, или против нас — третьего не дано!

Колыбельников посмотрел на сержанта, виновато опустившего глаза. «Нет, так пользы не будет, надо избавить его от этого угнетенного состояния». Иван Петрович решил подчеркнуть, что не ругает он комсорга, а говорит с ним, желая добра:

— Мы с вами, товарищ Дементьев, политработники. Занимаемся политической работой. Вдумывались вы когда–нибудь в суть этих слов? Древние греки словом «полис» называли государство. Значит, занимаемся мы с вами делами политическими, то есть государственными.