Чтение онлайн

Навязчивость сомнительной гипотезы, может быть, даже дурацкой, можно было бы объяснить оглупляющим влиянием телевидения. Но телевидение в последние годы круто поумнело. Безболевая дуга изогнулась круче. Виктор Иванович был уверен, что ему каким-то образом дали понять, намекнули на Сережины обстоятельства. Конечно, Сережа был вынужден выпрыгнуть с тридцать пятого этажа, отстреливаясь. И он исчез, не долетев до мраморных плит. Если бы он долетел, был бы в наличии труп. Его прислали бы в цинковом гробу.

Иногда Виктор Иванович делился своими соображениями то с одним приятелем, то с другим. Поведение некоторых побудило его сформулировать мысль, что отношение к Богу и сам образ Бога во многом зависят от порядочности наших приятелей. Чаще всего Бог рогат, большеух, сквернословен. Конечно, безоглядно, бестрепетно поверить в Бога, даже прекрасного, Виктор Иванович так и не смог - помешала робость. Но стал он занудой. Подошел к директору предприятия и спросил: "Не сочтите мой вопрос каверзным, но объясните мне все же, чем отличается комтруд от соцтруда?" Директор, тот вспыхнул сильным огнем, окатил его острой струей презрения: "Вы взрослый человек, ветеран!.." И Виктор Иванович объяснил ему, погрустнев: "Высокое отношение к труду - это и есть вера в Бога. Бог первый и лучший организатор труда".

"Да что вы говорите?!
– воскликнул с иронией директор.
– Наверное, вы Гегель!"

А Виктор Иванович: "Склоните ухо к Великим истинам. Пусть всякий человек сам за себя просветившимся разумом изберет себе веру. Свобода и Бог едины".

Глядя вслед Виктору Ивановичу, вернее в его взгорбленную острыми лопатками спину, директор провозгласил: "Старая черепаха!.. Гнать!.. Правда, и я не Гегель".

Летели листики черной копирки, повисали на проводах, похрустывали, жужжали.

Дом, из которого только что выпрыгнул Виктор Иванович, с прямодушно широкими окнами, что, по мнению сотворителей эпохи, должно было говорить о сближении очага с прокатным станом, и радиоточки с точкой опоры, был цвета желтой охры, но в пятнах - отшелушивались от него все слои последующих ремонтов. Дом не желал молодеть за счет утраты стиля. Дом хулиганил. Хохотал. Кашлял кровью.

Дом состарился быстро, но его старость, похоже, была вечной старостью.

Как быстро состарился Виктор Иванович. Как безнадежно.

Войну он закончил в Померании, на территории нынешней Польши. Был ранен осколком в голень. Командующий армией посетил госпиталь и, предвидя уже недалекую победу, наградил всех тяжелораненых орденом Красной Звезды, поскольку, как он понимал, на фронт они уже не вернутся.

Ранение Виктора Ивановича произошло в ситуации уникальной, может быть даже единственной за всю войну. Причем случившееся так подействовало на него впоследствии, что потихоньку он из пламенного скептика-атеиста превратился не только в зануду, расположенного к богоискательству, но стал адептом аватары и парламентарием от заблудших Нас ко всемудрым Ним. У Них он спрашивал, устав от бесед и величественных откровений: "Ну а Сережу-то Вы за что? Сына моего... За что?"

Они не знали ответа на этот вопрос.

Сережа ушел из жизни в послежизнь без боли, без страданий, в определенной точке своей жизненной траектории, исчез, как исчезает в глазах ребенка белогрудая ласточка, стремительно падавшая на землю, - вот она есть и вот ее нет.

Многие молодые так уходят, но лишь Виктор Иванович осознал это как феномен.

А вот недавно пришла к нему Настя. Сказала:

– Дядя Витя, я выхожу замуж. Будет сын - назову Сережа. Приходите завтра. Можете завтра?

– Могу, - сказал он.

Свадьба гуляла у Настиного отца. Квартира была большая. Гулянье предназначалось только для родственников - главное торжество должно было греметь в субботу, в ресторане "Ленинград", в Голубом зале.

Открыл Виктору Ивановичу Шарп, сослуживец, сосед - морщинистый и пучеглазый, как песчаная жаба, - Вениамин Борисович.

– Витек, привет, - сказал он.
– Настя и меня позвала. А что, мы у нее все равно что родственники. Можно сказать, на наших шлепках взросла.

И Виктор Иванович, и Вениамин Борисович, и Настин отец Олег Данилович работали на одном заводе. Почти все жильцы дома работали там - вернее сказать, представители почти всех семей. Работа была чистая, зарплата по высшей категории, продукция передовая. Одно было неудобно - ограниченные путешествия в зарубеж. Настя у Олега Даниловича была третьим ребенком. Двое старших - сыновья. Выглядели они сейчас как чемпионы мира в толкании ядра. Ядро они толкнули далеко, теперь были веселы.

Гости, как и на всякой свадьбе, пенились у зеркала. Ослонялись о стены и косяки дверей. И, как на всякой свадьбе, были нарядны, ароматны и певуче доброжелательны. И безусловно интеллигентны. В основном люди в возрасте. В большинстве своем женщины, утяжеленные заказной ювелиркой и большим жизненным опытом. Их роднило между собой приятное выражение лица, какое бывает у директора фабрики мехов при виде озябшего кандидата наук с мокрым носом и синей шеей.

Никто ничего не скрывал. Все говорили о высокодостойном, высоконравственном, духовновеликом.

– Эти старухи, все, как одна, большие леди, - шепнула Настя.
– Все обмирают, хотят иметь портрет от Шилова в золотой овальной раме. Никто из них не пьет снотворного. Их сны и мысли безупречны.

Настя попросила гостей к столу, за которым уже сидели ее ближайшие родственники, пробралась к своему невестинскому месту и помахала рукой в белой нейлоновой перчатке.

– Дядя Витя, дядя Витя, садитесь быстрее. Кричите: "Горько!"

После криков "Горько!" и первой, какая подвернулась, закуски Вениамин Борисович и говорит Виктору Ивановичу:

– Как ни крути, Витек, Настя красивая девка. Зять какой-то мрачный, все жрет и жрет. Хоть бы подавился. У него уже была невеста.

– Да что ты говоришь? Ах наглец!

– Не паясничай, Витек. Твое амплуа - зануда. Тебе паясничать не к лицу.

А у Виктора Ивановича сердце обливалось кровью - видел он рядом с Настей своего Сережу. Он достал валидол из кармашка, положил под язык три лепешки.