Настанет день
Шрифт:
Академик Туровский, стоявший рядом с сигомом, казался маленьким взъерошенным воробьем. Седой хохолок над его лбом подпрыгивал, когда он говорил, обращаясь к людям, заполнившим зал:
– Продолжатель - так мы назвали его профессию, а вернее - его предназначение. Он хранит в своей памяти дела многих людей, он является как бы их обобщенной личностью, в которой многократно умножены и усилены их способности. Сигом не просто помнит замыслы и дела погибших, - он продолжает их... Каждый из вас сможет поговорить с ним, задать несколько вопросов. На те вопросы, на которые он не успеет ответить сегодня во время встречи, он ответит завтра и послезавтра по телевидению. Вот, пожалуй, и все, что я хотел...
Он встретился взглядом с Екатериной Михайловной и умолк на полуслове. Выражение ее глаз, недоверчивая улыбка были настолько красноречивы, что академику стало не по себе. Он не знал, кто эта женщина, но на миг у него возникло ощущение, будто он снова в школе перед пустой доской пытается вспомнить условие задачи. Воспоминание было настолько ярким, что ему показалось, будто в зале запахло теплым деревом и меловой пылью. Окончание фразы повисло в воздухе и осталось плавать, как дымка...
"Твои слова многозначительны и обкатаны, - думала Екатерина Михайловна. Они звучат слишком уверенно и буднично. А тебе положено знать, что людям нельзя обещать так много, иначе они совсем перестанут верить обещаниям".
Академик быстро справился с минутной растерянностью. Он слегка поклонился присутствующим и сделал жест рукой в сторону сигома, приглашая людей задавать вопросы Продолжателю. В зале началось движение, вынырнула чья-то лохматая рыжая голова и стала кругами приближаться к сигому...
Екатерина Михайловна уверенно сказала: "Разрешите!" - и люди расступились. Она оказалась перед Продолжателем. Теперь она могла лучше рассмотреть его и убедиться, что он действительно нисколько не похож на Борю, и выражение его лица с крупными правильными чертами меняется так быстро, что кажется, будто весь его облик струится, как марево.
"И это существо могло само по себе воссоздать Борины стихи, а в них тончайшие нюансы человеческой сущности?
– с нарастающим возмущенным недоверием думала она, радуясь тому, что уже созрел замысел, как проверить слова академика, как выявить обман и показать его присутствующим.
– Отними у человека боль и смерть - и он перестанет быть человеком. Он уже не будет так остро воспринимать жизнь - радоваться синему небу в просветах дождевых облаков, улыбке ребенка, глотку ключевой воды, близости любимого существа... Есть стороны человеческой личности, куда не дозволено вторгаться со всякими фокусами, даже если они называются научными..."
Она была уверена в полнейшей беспристрастности своих размышлений и своего замысла и ни за что не признала бы, что в них содержится хотя бы элемент торжества. Она считала, что ее замысел призван выявить истину, только и всего. Он был прост и надежен - этот замысел. В нем слились материнская любовь и боль с прозорливостью, учительская назидательность с холодной логикой исследователя. И еще... Она ни за что не призналась бы даже себе самой, что там были и затаенные надежды - надежды на невозможное. Да, ее замысел был прост и ясен для многих людей, и потому весь зал мгновенно притих, когда она спросила у сигома:
– Ты узнаешь меня?
"Не зря все мы так уважали Екатерину Михайловну, - подумал Вахрамцев. Она рассчитала безошибочно: если Продолжатель мог самостоятельно сочинить стихи ее сына, то должен узнать ту, которую погибший знал с колыбели..."
Люди напряженно ждали, что ответит сигом. От щек немецкого инженера из Кёльна отлила кровь, и на них яснее проступили склеротические прожилки, английская леди тяжело оперлась на острое плечо своего супруга, чья-то лохматая рыжая голова вытянулась на тонкой шее и замерла. Даже веселые молодые люди перестали шутить, словно разом утратили свою беспечность...
Сигом быстро шагнул к Екатерине Михайловне. Так быстро, что успел поддержать ее, когда она покачнулась, услышав его ответ:
– Да, мама.
Он улыбнулся и провел своей необычайно чуткой ладонью по ее волосам. И ей показалось, что частица колоссальной силы этого непостижимого существа передалась ей. Сейчас Екатерине Михайловне не ладо было напрягать память и сравнивать - его улыбка, без сомнения, была Бориной улыбкой, в его голосе звучали знакомые интонации. Конечно, ей хотелось знать, как может одно существо вмещать в себя столько человеческих сущностей, как они уживаются в нем - такие разные, но об этом она его спросит наедине, как спросила бы родного сына. Она выпрямилась и сказала, указывая на других людей:
– Поговори с ними. Я подожду.
В зале стало шумно и непринужденно, словно кто-то снял напряженность. Екатерина Михайловна заметила своих знакомых по аэробусу. Они проталкивались сквозь толпу, чтобы оказаться поближе к сигому. Это было не так-то просто сделать. Немец энергично работал локтями, англичане продвигались по проложенному им коридору, как баржи вслед за ледоколом. Они были уже совсем близко от Екатерины Михайловны, полностью занятые проталкиванием. А она во все глаза смотрела на них, пораженная тем, как они помогают друг другу. Она услышала - инженер из Кёльна сказал англичанину, с восхищением глядя на Продолжателя:
– Прекрасное лицо у парня!
Пожалуй, и тон был чересчур сентиментальный, и словечко "парень" вовсе не подходило к сигому, но отчего-то англичанин не отвел взгляда, не проворчал, как обычно, а кивнул в ответ:
– Таким я бы хотел видеть своего сына. Они понимающе улыбнулись друг другу и снова приковали свои взгляды к Продолжателю.
Екатерина Михайловна едва пробилась сквозь толпу к академику Туровскому.
– У меня вопрос к вам.
– Вот как, ко мне?
– удивился Туровский, и седой хохолок над его лбом настороженно качнулся в сторону, - Что ж, пожалуйста, спрашивайте. Если только смогу...
Он не мог простить ей и себе, что раньше смутился под ее взглядом. "Ну что в ней особенного? Обыкновенная пожилая женщина с уставшим лицом. И вопрос задаст традиционный: "А не кощунственно ли то, что вы сделали, что сотворили, по отношению к родным и близким погибших?" И снова придется объяснять, что сохранение и восстановление человеческой личности главнейшее дело общества. Иначе оно превратится в толпу, в стадо, которое можно с одинаковым успехом погнать на водопой, на игру, на бойню. Поймет ли она правильно мои слова?"