Наследник
Шрифт:
И наконец: надо спросить у дружины, останется ли она здесь или придется покинуть Гардарики? Биться с врагом – это одно, а вставать на пути неведомого, совсем другое. Что-то скверное поселилось между озерами Чудь, Ильмень и Нево, никто не посмеет смеяться на морским конунгом Рёриком Скёльдунгом, если он отступит перед незримой, колдовской опасностью – такое не стыдно.
– Возвращаемся, – сказал Рёрик, когда огромный костер прогорел. – Торстейн, оповести всех в Альдейгьюборге. Скажи: Рёрик-сэконунг требует сбора тинга еще до заката. На берегу реки, там, где впадает Змеиный ручей. Место чистое, светлое.
Подсознательно Славик чувствовал – по мнению данов, гибель сыновей Хакона не где-нибудь, а в святилище, являются событием, в ХХ веке сравнимом с громким террористическим актом в центре европейской столицы. А если учитывать мистическую подоплеку, то выходит совсем уж нехорошо – волшбы они боятся как огня…
Новость распространилась по Альдейгьюборгу быстро – как и по всякой деревне, пусть и очень большой. К датской слободе сошлись больше сотни человек. Из наспех прочитанных еще в Питере материалов о дохристианской эпохе Славик имел минимальное представление о «военной демократии» славян и норманнов, однако он и представить себе не мог, что правом голоса в этой системе пользуются не только вооруженные мечами воины, старейшины или уважаемые торговцы, но и все до единого свободные люди.
В Альдейгьюборге очень трепетно относились к статусу «свободного», будь ты конунгом или молодым и неженатым охотником шестнадцати лет, но уже прошедшим «мужское посвящение» в славянском или скандинавском святилище. Едва ты стал взрослым мужчиной, сразу получаешь слово на тинге-вече, равновесное слову седобородых и почтенных старцев, глав семей. И тебя будут слушать так же, как и умудренного годами деда, не прерывая и насмехаясь над молодостью.
Кетиль, зараза, подопечного бросил – сказал «Стой тут, никуда не уходи», и исчез – тинг дело серьезное, а Слейф сам о себе позаботится. Захочет покушать, так мужской дом по правую руку, в котле можно наскрести овсянки с красной рыбой, оставшейся от утренней трапезы. Незачем над Слейфом висеть, будто курица над цыпленком – выглядит он человеком благоразумным и молчаливым.
Славик растерялся. Он ничего не понял из указаний Кетиля, но судя по тому, что обитатели Альдейгьюборга, скучившиеся перед датской слободой, не обращали на него ни малейшего внимания, вывел: можно слегка (самую малость!) воспользоваться предоставленной свободой. То есть походить в одиночестве. Главное – в любой ситуации отговариваться стандартным «не нидур» и ссылаться на Рёрика-сэконунга из даниров. Ясно как день – человека Рёрика в Альдейгьюборге не тронут, даже если он совершит ужасное преступление, то отведут судить к вождю.
В любом случае надо быть осторожным: не толкаться, на ноги не наступать, всегда обязательно смотреть в глаза, причем с доброжелательством. Только в глаза – они не любят, когда отводишь взгляд.
Больше всего подивил христианский священник – явно византиец. Нет, не толстый и не обрюзгший, как многие батюшки русской православной церкви, а внушительный широкоплечий дядя, ничуть не уступавший статью норманнам или славянам – единственно, отче темноволос и кареглаз. Одет в черное, но это не привычный православный подрясник, а подобие черной шерстяной куртки, надетой на долгополый кафтан из тонкой ткани. На груди – серебряный крест, голову венчает войлочная облегающая шапочка. Борода тщательно пострижена.
Рядом с батюшкой стоят две богато одетые пожилые женщины с хмурыми лицами – некоторые славянские роды доселе не отказались от матриархата, неслыханная архаика…
Славик аккуратно лавировал между людьми, столпившимися перед двором Хельги-бонда, иногда останавливался – хотелось исподтишка разглядеть самых интересных личностей, к примеру человека, облаченного подобно арабу из телерепортажей про нефтяные эмираты. Лицо у него европейское, кстати, но голова покрыта белым платком с синими полосами – хазарин-иудей?
– What the fuck? – Славик замер, услышав донельзя знакомую по американским боевикам фразу. Эти двое, одетые, как норманны, при мечах и красивых зеленых рубахах стояли поодаль и общались на чистейшем английском. – Why natives so worry?
На них никто не обращал внимания. Многоязычность в Альдейгьюборге была самым обычным делом.
Славик неимоверным усилием воли подавил желание броситься к незнакомцами и задать вполне естественный вопрос: «Ду ю спик инглиш?»
Он научился чувствовать опасность. Это и спасло.
Установив для себя аксиому «чудеса иногда существуют», Славик почти не удивился появлению в этой реальности двух англоговорящих типов – Дверей много, в каталоге их больше полутысячи, следовательно, любой посвященный может путешествовать из эпохи в эпоху.
Достаточно изучить язык, иметь представление о традициях и правилах вежества и не особо выделяться: византийский священник смотрится на окраине языческого мира вполне органично (кривичи и скандинавы как всякие многобожники не отрицают существование Христа, но жертвуют своим богам), а вот камуфляж, теперь упрятанный в мешок, валяющийся под лавкой в мужском доме, вызывал бы у ладожан в лучшем случае недоумение.
Кто знает, вдруг некоторые «хранители» Дверей настолько хорошо освоились с прорехами в пространстве-времени, что запросто проводят здесь часть своей жизни? Нетронутая экология, натуральные продукты – почему бы не отдохнуть месяц-другой в отдаленном прошлом?
К этой парочке следует ненавязчиво присмотреться, кажется, они прибыли в Альдейгьюборг на одном из трех кораблей, приставших к берегу нынешним днем – с холма видны два дракара и торговое судно, называемое данами «кнорром». Кнорр и боевая ладья появились с юга, со стороны Хольмгарда, третий корабль подошел на веслах из Нево-озера, он как раз разгружается.
Пока не следует привлекать внимание «англичан», лица у них какие-то… неприятные, что ли? Держатся обособленно, чуть в сторонке от других людей. Взгляды холодно-надменные – тот, что повыше, мимолетно оглядел Славика и едва заметно дернул щекой, словно выражая легкое презрение к плохо одетому варвару.
Тинг показался Славику скучным – ничего не понятно, старейшины и военные вожди ведут долгие степенные речи, иногда обычные воины и охотники выражают свое отношение к их словам одобрительным гулом или, наоборот, резким «Нэй, трэгр!». Чужеземцу на этом собрании делать нечего. Славик постоял за общим кругом минут двадцать, вздохнул и направился вверх по холму, домой: в животе урчит, да и разморило под солнцем, поспать бы недолго…