Наследник для чемпиона
Шрифт:
— Конечно, доня, — и дальше тарабанит. Смотрю на нее, размышляя, не забудет ли она в пылу азарта о моей просьбе — такое уже случалось. Уже собираюсь ее еще раз окликнуть, как вдруг мама сама останавливается. На какое-то время подвисает с согнутыми над ноутбуком пальцами, будто ее заморозили, и резко поднимает на меня ошалелые глаза. — Ну, конечно! Мне нужны подробности!
— Какие подробности?
— Какие, какие… Из первых уст!
— Мам, ты меня пугаешь, — серьезно говорю ей. — Что ты там пишешь опять? Опять «космическую любовь»? — без какой-либо издевки цитирую ее слова. Я в этом вообще слабо понимаю. Читать мне некогда, а то, что она мне периодически рассказывает, в цельную картинку собрать не получается. Честно говоря, больше на какой-то бред походит. — Ты же не полетишь в космос? — смеюсь я. — Я тебе даже с парашюта прыгать запрещаю.
— Да какой космос, доня, — в прямом смысле отмахивается. Подскочив со стула, несется ко мне и сообщает «радостную» весть: — Теперь я пишу книгу про вас с Тихомировым!
Если бы меня внезапно огрели дрючком по голове, эффект поистине был бы менее ошеломляющим.
— Каких еще «нас»? Что ты себе напридумывала?
— Сюжет — бомба! — восклицает мама, не теряя энтузиазма. — Он — властный альфа, чемпион мира по боксу. Она — бедная официантка из провинции. А название, знаешь, какое? — спрашивает, но ответа не дожидается. Расталкивая ладонями воздух, словно размещает слова на билборде: — «Птичка для чемпиона мира».
— Нет, ты точно сумасшедшая… Сумасшедшая! Будто не в курсе, что я лечу в Америку работать!
— Если я сумасшедшая, то ты просто дурочка, — парирует мама. — Вот скажи, где твои глаза были четыре года назад? Ты же Тихомирову всегда нравилась! Вот нет, чтобы ему дать и укатить за границу, нашла какого-то охламона…
— Боже, мама! Угомонись!
— А я напишу, что все у вас получилось, — не унимается она. — Только мне нужны подробности. Много подробностей! Вот вы будете жить в одном доме, а ты ему нравишься… Ты же в курсе, что я пишу «18+»? — поддает особо интригующим тоном, не забыв в конце фразы многозначительно хмыкнуть. — Ты должна каждый день мне звонить и обо всем докладывать. Диалоги прям конспектируй, — напутствует мама с полной серьезностью, а у меня глаза на лоб лезут. — Я ваш прошлый разговор на кухне подслушала, так все и записала. Нет, ну немножко приукрасила для полноты картины. Ты ж у меня сухая, как таранька — ни нежности в голосе, ни эротичности. Вот звони мне, я тебе при случае совет дам, а ты будешь меня вдохновлять…
— Мама, я прошу тебя, успокойся, — буквально рявкаю, чтобы ее остановить. Она вздрагивает и замолкает, но выражения лица при этом строит, как у Карлсона при виде варенья. Распирает ее, всезнайку, от довольства. — Не хочу даже слушать эту, изволь заметить, фантастику. У тебя с твоими книжками мозги совсем набекрень встали.
— А это как? — рискует спросить, но поймав мой взгляд, идет на попятную. — Ой, ну и ладно. Зато мне нескучно.
— Вот и развлекайся. Сама. Я предпочитаю не знать.
— Угу. Как скажешь, — вздыхает с чувством превосходства. — Потом еще будешь просить почитать.
— Все. Я ушла.
Иначе разойдусь совсем и наговорю лишнего.
— Давай, — даже это слово растягивает, едва не нараспев.
Кошмар какой-то! Вот не хватало только, чтобы мама думала, что между мной и Тимуром что-то есть, и непрерывно об этом зудела. Мне и так сложно! Если я стану слушать ее фантазии, буду сильнее расстраиваться и жить нереальными мечтами. Черта с два я собираюсь ей звонить. Боже… Конечно, собираюсь. Она же забывает поесть со своими книгами. А коммуналка? Пока свет не отключат, не вспомнит, что нужно оплатить.
Как ни стараюсь, все-таки задерживаюсь в клубе. С Ингой Игоревной расстаемся на хорошей ноте, она даже накидывает мне еще одну премию. Просто поразительно, с чего вдруг такая щедрость? Тем более что с моим резким увольнением у нее совершенно точно не хватает персонала. А это нервы и убытки. Очень странно. Но ладно, некогда на этом зацикливаться.
Мама, конечно же, забывает о моей просьбе. На звонки не отвечает. Наверное, снова в наушниках строчит свои книжки. Несусь от остановки со всех ног, но все равно опаздываю и застаю душераздирающую картину. Миша тихонько сидит в уголке. Не плачет, конечно. Но глаза полны слез. Смотрю на него, и самой охота разрыдаться. Говорят, мамы-одиночки слишком опекают своих детей. Наверное, так и есть. В любой ситуации мне за него так обидно — душа рвется. Казалось бы, что такого… Но именно в такие минуты накрывает. Он подбегает ко мне, заскакивает на руки, крепко обнимает, а я едва сдерживаю слезы. Пока одеваю, даже говорить не могу, чтобы не разрыдаться. Потом несу его в темноте между дворами, он тараторит, рассказывая все, что случилось за день, а я плачу. Беззвучно, но так горько.
— Мам, мамочка, почему ты молчишь? Мам?
— Тебя слушаю, медвежонок, — с трудом сглатываю, и голос дрожит. — Я внимательно тебя слушаю.
— Тебе смешно?
— Конечно! Мне очень смешно!
Миша на мгновение замолкает, пока я прикладываю таблетку к двери, чтобы войти в подъезд. А потом вдруг в лифте выдает:
— За Максом пришел папа… И за Славкой пришел папа… И за Бодей — папа… Тебя долго не было… Если бы у нас был папа, он бы меня забрал…
Эти рассуждения меня добивают. Утыкаюсь лицом в капюшон Мишиной курточки, чтобы скрыть слезы. При свете раскисать нельзя. Несколько вдохов, и улыбаюсь ему.
— Прости, медвежонок. Обещаю, что больше такого не повторится. В Америке мы сможем быть целый день вместе.
— Правда? — удивляется сын. — А тебя не будут ругать?
— Нет. Мой новый босс не против, чтобы я брала тебя с собой на кухню. Только будут правила, окей?
— Не трогать ножи и не нажимать кнопки?
— Да! Ты молодец! На месте мы еще разберемся, что и как… — говорю немного запыханно, пока открываю дверь ключом. — Но ты же у меня чемпион по запоминанию, правда?
— Да! Я — чемпион!
Едва мы входим в квартиру, из кухни выбегает мама.
— Ой, Мииииша! — хватается за голову. — Я о нем забыла!
— Я так и поняла, — вздыхаю и, опустившись на колени, принимаюсь раздевать ребенка. — Просила ведь держать телефон на видном месте.
— Так это… Он вроде рядом был… — оправдывается неловко. — А ты звонила?
Святая наивность.
— Звонила, — немного обижаюсь, хоть и понимаю, что помогать мне с сыном она не обязана. — А если бы я не успела?
— Ну, извини, Птичка, — искренне расстраивается мама.
Подхватив Мишку на руки, расцеловывает его в обе щеки.
— Не называй меня так.
— Ну, что ты начинаешь, — миролюбиво затягивает. — Красиво ведь. Правда, медвежонок?
— Птичка, — повторяет Миша и смеется. — Птичка.
— Ну вот, что ты делаешь? — вздыхаю я. — Не слушай бабушку, малыш.
Только ему, видимо, пришлось по душе это прозвище.
— Птичка…
Маму мой укоризненный взгляд не особо трогает. Пританцовывает с Мишей на руках. Потом, видимо, решает по-своему смягчить ситуацию и выдает вдруг: