Надолго, может, навсегда
Шрифт:
– Господи, - сказал он вслух, - мне страшно.
– Ну и дурак, - тихо проворчал старческий голос с потолка.
– Это называется не страхом, а похмельем. Пей воду и терпи. Не ты первый.
– Ты подслушивал?
– с подозрением спросил Климов.
– Еще чего!
– с пренебрежением сказал сосед и даже, кажется, сплюнул. Это совсем неинтересно. Теперь ты счастлив?
– Конечно нет. С чего ты взял?
– Но ведь ты нашел женщину. Тебе этого не хватало?
– Совсем не так!
– возмутился Климов.
– Мне нужна моя жена и мои дети. И больше никто. Эта женщина мне ни к чему. Она чужая.
– Была чужая, может стать своей. Приручи. Хотя, мне сдается, что она тебя скорее приручит. Ты ведь слабенький, маленький, ты ведь у нас ангелочек.
– Не издевайся, - хмуро сказал Климов.
– Если ты Бог, то помоги мне.
– С чего это ты взял, что я Бог? Я твой сосед.
– Ну, тогда помоги как сосед.
– А я некоммуникабельный!
– ехидно заявил сосед.
– Моя хата с краю. И вообще, что мне, больше всех надо?
– Но ведь кому-то я должен верить? На кого-то надеяться?
– На Бога надейся, да сам не плошай. Невелика мудрость.
– Тебе хорошо, - заныл Климов, страдая от головной боли.
– От тебя жена не уходила.
– От меня ушло четыре жены, - гордо ответил сосед.
– А я ушел от семнадцати.
– Ты говоришь совсем, как Терентьев. Пожилой, а пошляк.
– А ты молодой, а слабак. Опять раскис? Болван, все зависит от тебя. А ты лежишь и ждешь чуда. Если тебе нужна эта женщина, сделай так, чтобы ты стал ей нужен.
– Но как я сделаю это? Я ей совсем не нужен. Для нее я умер.
– А ты изменись.
– Я думал об этом. Но как же я изменюсь? Ей нужен сильный, волевой мужчина с широкими плечами и стальным взглядом. А я...
– Опять "я". Отстранись немного от себя, от своего нытья и давай метаморфируй.
– Чего?
– не понял Климов.
– Изменяйся, говорю. Всего-навсего. Это же так просто.
– Может, для тебя просто, - засомневался Климов, - а я не умею.
– Захочешь - изменишься, - твердо сказал сосед и громко высморкался. Было бы желание. Если, конечно, ты считаешь, что все дело во внешности. Это вообще - раз плюнуть.
– Не смогу, - сказал Климов, морщась.
– Еще бы! Ты даже анальгин взять ленишься. Предпочитаешь страдать. Ну-ка, вставай, тебе говорю!
– Не кричи на меня, - сказал Климов, но все же встал.
– Ты ведь раб по своей натуре.
– Опять ты за свое. Я - свободный человек.
– Раньше ты был рабом у жены, а теперь у самого себя.
– У меня есть свобода выбора, - заспорил Климов, запивая таблетку.
– Вот потому ты и не свободен!
– позлорадствовал сосед.
– Свобода выбора уже является несвободой вообще.
– Нелогично.
– Еще как логично! Диалектика, мужичок, диалектика. Сильная штука.
– Ты облака выстирал?
– спросил зло Климов.
– Выстирал. А ты хочешь в гости зайти?
– Хочу!
– А меня нет дома. Я ушел в магазин за хлебом. Вот так-то. Клизма...
– Глупый ты, - сказал Климов.
– А еще Бог...
Пришла Люся. Она заставила его поесть, почти насильно одела и вывела на улицу. Взяв под руку, она болтала о пустяках, рассказывала об очередных похождениях Терентьева, о том, что погода в октябре стоит на удивление сухая и теплая, а на юге сейчас и подавно тепло. И еще о том, что в детстве она любила собирать гербарий из сухих листьев. Климову было неинтересно слушать ее, он молча кивал головой и думал о том, что его жена никогда не болтала понапрасну и вообще чаще молчала, а если и говорила что-нибудь, то взвешивая слова, правильно строя фразы, спокойно и красиво.
"Да, - подумал Климов, - лучше ее не бывает и быть не может". И глубоко вздохнул.
– Вечером мы пойдем в бар, - сказала Люся решительным тоном.
Климов снова вздохнул и покорно согласился. Ему было все равно. Он привычно положился на волю женщины. Так было легче, не надо было решать самому сотни малых проблем. Женщина знает, женщина умеет, женщина решит. А он - ребенок, дитя, почти что ангел в своей бесплотности и покорности.
– У меня нет чистой рубашки, - тихо сказал он.
– И стирального порошка тоже нет.
– Ну, Климов!
– осуждающе сказала она.
– Не мне же стирать твои рубашки.
Они долго гуляли, заходили в магазины, она выбирала, он платил, потом зашли в кино и смотрели, как люди, получив свою пулю, умирают мгновенно и беспечно, словно бы смерть для них такое же привычное дело, как сон и еда.
Вечером они пошли в бар. Климов был гладко выбрит, галстук завязан безукоризненно, туфли начищены. Он нравился самому себе, и остальное его не интересовало.
Перед сном она попросила показать фотографии жены и детей. Он слегка перепил в баре и долго копался в альбомах и папках.
– Не знаю, - сказал он.
– Куда-то делись.
– Она подала на алименты?
– спросила Люся, надевая принесенный из дома халатик.
– Отказалась. И вообще она забыла меня.
– Ну и дура, - сказала Люся.
– Ну и хорошо, что дура. Забудь и ты. А фотографии найди. Мне интересно.
На другой день была суббота, и Люся заставила его заниматься стиркой, уборкой, сама же быстро перезнакомилась с соседями, которых Климов едва помнил в лицо, и казалось временами, что он с Люсей живет уже много лет, но Климов отгонял эту мысль и все чаще его раздражала та или иная черта в ней, не сходная с его женой.
С тоской занимаясь непривычной работой, Климов вспоминал о том благословенном времени, когда все это было далеко от него, и если он что-нибудь делал, то так нарочито неумело, что жена молча отстраняла его и заканчивала сама. Он знал, что она презирает его за эту слабость, но противиться ей не умел да и не хотел.
"Одна жизнь, - думал он, неловко выжимая белье, - одна судьба, одна женщина. Судьба должна быть прямой линией, это и есть счастье. Для чего мне эта женщина, если нет моей, единственной?"