Шрифт:
Валентина Васильевна Чудакова
Начфин
В августе сорок первого на Северо-Западном фронте, как и везде, шли жестокие оборонительные бои местного значения. На нашем участке фашисты со страшной силой рвались к узловой станции Дно в надежде перерезать южную железнодорожную магистраль на дальних подступах к Ленинграду.
Полки нашей кадровой дивизии держали оборону на промежуточном рубеже на реке Шелонь.
Я числилась при штабе дивизии на неопределенном положении, как несовершеннолетняя. Так себе - "девочка на побегушках": перевяжи, подбинтуй, позови, подай, помоги. Да мне-то что? Всем стараюсь угодить, лишь бы в тыл не спровадили.
Вызывает меня наш комиссар товарищ Бойко и спрашивает:
– Чем ты, Чижик, занимаешься?
– То есть как это "чем"?
– растерялась я.
– Кем числишься по боевому расчету?
– уточняет комиссар.
– Да никем!
– отвечаю и, не зная, куда он гнет, на всякий случай добавляю, что зря солдатский хлеб не ем.
– Знаю, - соглашается Василий Романович, - ты у нас молодец. Мы тебе должность настоящую подобрали. Назначаем тебя ординарцем к товарищу начфину. Понимаешь, человек он не первой молодости - трудно ему себя обслуживать. Помочь надо.
– Есть быть ординарцем товарища начфина!
– отвечаю по-уставному, однако без всякого энтузиазма. Тоже мне должность!
А комиссар поглядел на меня как-то особенно пристально да и говорит:
– Одно условие. И вот какое. Ты своего начальника не обижай. Уж очень ты у нас языкастая.
– Да что вы, Василий Романович!
– возмущаюсь.
– Как можно обижать начальство? Да еще человека втрое старше себя?
На том мы и покончили. Прихожу я в баньку на курьих ножках, которую начфин под свою резиденцию занял, и докладываю, как положено. А у товарища начфина и глаза вспучились.
– Здрасте, - говорит, - я - ваша тетя! Только мне тебя для полноты счастья и не хватало.
А я только руками развожу (понимаю, дескать, но и вы поймите):
– Приказ есть приказ!
– Да и спрашиваю вежливо, какие будут распоряжения на первый случай.
– Никаких, - хмуро отмахнулся мой начальник и, подумав самую малость, предлагает:
– Иди-ка порезвись, пока затишье.
А уж какое там затишье, когда пушки рявкают где-то совсем рядом, за Шелонью пулеметы неумолчно скворчат, а над штабом "юнкерсы" рыскают: то тут бомба грохнет, то там.
– Нет уж, извините, - отказываюсь.
– Лучше вы сами погуляйте, пока я тут порядок наведу.
– А у меня и так порядок, - вроде бы обиделся начфин.
– Порядок-то порядок, - возражаю осторожно, - однако...
На щелястом полу окурков - хоть граблями выгребай, банные лавки грязные, а солдатский котелок черней черного.
Не стал спорить мой начальник и, прихватив свой пузатый портфель, куда-то ушел. Я мельком подумала: "Вот что значит нестроевик. Все командиры ходят с полевыми сумками и планшетками, а он, чудак, - как на гражданке".
Наломала я ольховый веник, пол начисто замела, оконце протерла, лавки вымыла. Нагребла из-под каменки золы и котелок до блеска выдраила. А больше и делать нечего. Так началась моя новая служба.
В общем-то мой начальник оказался человеком симпатичным: добродушный, вежливый и не придирчивый по мелочам. Однако со странностями. Во-первых, он донельзя рассеян - всегда что-нибудь теряет: то платок носовой, то ремень, то усядется на собственную пилотку, а я ее ищу. А то очки вдруг вздыбит на рыжеватую полуседую шевелюру, и опять у нас идут поиски.
Не теряет товарищ начфин только свой портфель: солидный, как и он сам, туго набитый, с лоснящимися потертыми боками, на двух замках замысловатых. И этот свой "чемоданчик" мой начальник никому не доверяет. Во время сна употребляет вместо подушки, работает на нем, как на столе. И даже, смешно сказать, носит его в такое место, куда положено безо всего ходить. Так ни на минуту из рук и не выпускает. Нельзя!
Я уже знаю, что в портфеле не только все личное имущество начфина, но и деньги. Не свои - казенные: денежное довольствие личному составу полков. И каждый день мой начальник их зачем-то пересчитывает и меня помогать заставляет.
Однажды он мне и говорит:
– Фашисты упорно наседают. Дела наши не ахти. Ни к чему нам при себе такую прорву деньжищ носить. Мало ли что может случиться. Надо срочно раздать деньги прямо на переднем крае. Война войной, а порядок есть порядок.
Ну что ж? Надо так надо. Однако, прикинув в уме, сколько же нам понадобится времени на эту операцию при медлительности начфина, я присвистнула: "Маменька родненькая! Так это будет "срочно"! Или начальство нам холки намылит, или фриц где-либо прищучит!" Но высказать свое сомнение я не решилась.
По подходам к переднему краю почти без интервалов хлещут вражеские минометы, отсекая наши резервы. С каждым залпом мы с начфином "носом землю пашем", а едва пролетят горячие осколки, поднимаемся, как по команде. И опять ложимся. Бежим. И даже ползем. Начфин тихонечко охает за моей спиной, жалуется в пространство: "Ох, сердце..." Он дышит мне в затылок, как паровоз под парами, но не отстает! Молодец. Чуть впереди меня отфыркивается и отплевывается наш сопровождающий - молоденький парнишка из разведроты. В секунды затишья он вполголоса, но зато от всего солдатского сердца так кроет Гитлера и присных его, что я затыкаю уши пальцами, а начфин возмущается: "Фу, срамник!.."
И вот перед нами Шелонь. Не широкая, не глубокая, но вброд не перейдешь. А вода речная совсем коричневая, как кофе без молока. Берега тут очень крутые. С берега на берег повис игрушечный мостик, а по нему фланкирующим огнем фашистские пулеметы режут, да так, что от резных перилец щепки в воду летят.
– Ложись!
– скомандовал начфин.
Легли. И опять встали. Сквозь толстые стекла очков мой начальник глядит на меня вопросительно и тревожно: "Что делать?" В ответ я молча пожимаю плечами.