На всех похож
Шрифт:
Откашлявшись, чтобы голос звучал взрослее, я из общежития позвонил в институт:
– Алло, Жигунов говорит. Посмотрите мне телефон такой-то школы.
Вахтёрша, понятно, и не слыхала такой фамилии. Но раз человек себя называет, как будто все должны его знать, то, видимо, начальник. Она покопалась и назвала номер.
– Спасибо, – сказал я басом и положил трубку. Собеседница осталась в приятной уверенности, что её поблагодарило начальство.
Учителя в школе тоже не стали бы разыскивать для какого-то юнца его подружку. Перед следующим звонком я откашлялся ещё внушительнее. Набрал номер... и попал не на кого-нибудь, а на директора. Солидный голос, уверенный.
– Говорит московский поэт Жигунов, – представился я.
Какой там московский, мои сочинения тогда ещё не появлялись выше районной газеты.
– У вас на практике студенты, – продолжал я. – Они просили выступить перед учениками. Хотелось бы уточнить время и прочее. Минутку, у меня фамилия записана...
Фамилия девушки пылала в голове огромными буквами. Однако я пошелестел около трубки листками блокнота, только потом назвал.
– Сейчас позовём, – ответил директор испуганно.
Послышалась беготня, захлопали двери, стали перекликаться голоса. Через минуту примчалась другая студентка и отрапортовала мне: нашли, позвали, идёт.
Наконец – приближающийся стук каблучков. И плачущий голос директора:
– Ну скорей, он же ждёт!
Подруга не могла говорить открытым текстом. Но девочка была умная и по дороге уже поняла, кто звонит и как отвечать. Получился разговор:
– Мы с тобой в кино собирались или как?
– Намечалось такое мероприятие.
– В «Художку»?
– Думаю, зал удобный.
– На какой сеанс? В семь?
– Да, время без изменений.
– А ты придёшь? А то буду стоять на ступеньках, как дурак.
– Аудитория будет.
В заключение я посоветовал ей для убедительности выразить восхищение моим творчеством. Она заверила, что знакомство с ним послужит воспитанию вкуса и расширению кругозора, повысит уровень и подтолкнёт к углублению.
На летние каникулы она уехала домой, мы два месяца не виделись. А едва только вернулась, её курс отправили на картошку.
Дней через десять вечером меня позвали к телефону. Звонила она: приехала, завтра уедет обратно. Поинтересовалась, что делаю. Я собирался в душ. Разрешила идти.
Спустя час снова раздался звонок.
– Сходил в душ?
– Сходил.
Помолчав, она тихо спросила:
– Ты совсем не рад, что я приехала?
– Да ты что!.. Да я думал, поздно уже... Думал, устала с дороги… Я сейчас!
Сломя голову (мокрую) я помчался в её общежитие. Посторонних впускали до 23 часов, я влетел без двадцати. Мы вышли и погуляли по институтскому городку. В три часа ночи стали стучаться обратно.
Я гремел в дверь 37 минут. Думал, вахтёр заснул, а двери двойные, он не слышит. Как потом оказалось, он отлично видел нас – двери-то стеклянные, – но не желал впускать среди ночи. А ведь домой не запрещено возвращаться в любое время. Общежитие – по закону такой же дом.
Наконец я спросил у подруги, нет ли какого-нибудь ключа. Она дала от своей комнаты. Он подошёл.
Вахтёр, раз я справился с первой дверью, сам отпер вторую.
Со всей накопившейся злостью я сказал ему несколько слов. Жаль, воспитание у меня плохое – книжное. Нет, чтобы выразиться через общеизвестные понятия вроде матери. А я обругал: бурбон! И потом интеллигенция ещё сетует, что народ её не понимает…
Когда я уходил, старик что-то кричал вслед. Обернувшись, я топнул:
– А ну!
Он брякнул дверью и быстро-быстро завертел ключом в замке.
Я добежал до своего общежития, поспал часа три и наутро проделал тот же путь до института. После занятий вернулся к себе.
Войдя в общежитие, я увидел злорадно улыбавшуюся вахтёршу. Она поступила на эту работу недавно и ещё не разобралась, кто какой. Я при ней как-то раз нелестно отозвался о коменданте. Тот был сукин сын, каждый год после получения дипломов выпускники били ему морду. Вахтёрша объявила:
– Из милиции звонили! Ты чего обзывался – фургон! Сказали, если ты ещё раз… то тебя...
Ничего себе. Старик уже заявил на меня. А я всего-то ногой топнул.
Так всё замечательно было… По учёбе я в числе первых. Постоянно ездил с выступлениями, читал свои стихи, выпускались пригласительные билеты с моим именем. Незадолго до того на доске приказов висела газета с портретом. Факультетские вечера только я и вёл. А теперь и в своём общежитии нехорош, и в другое не пустят.
Я направился в милицию: в чём дело, что я такого натворил? Но там, видно, поняли: раз человек сам обращается, то не виноват. Да у меня на лбу написано, что не хулиган. Говорю – скажите хоть, кто звонил. Не отвечают. Ну, кто дежурил-то, спрашиваю. Молчат. Может, опасались подвести товарища, который неправильно поступил.
Как же выпутаться? Несколько дней я думал. Наконец выбрал время, когда дежурила та же вахтёрша, ушёл к телефону-автомату и позвонил в своё общежитие. Говорить стал басом и ещё трубку зажал платком, чтобы уж точно голос было не узнать.
– Алло, это милиция. Жигунова мне!
Как она обрадовалась! Побежала звать. Я слышал, как скачет по кафельному полу и стучит в дверь. Не достучалась и прибежала обратно. Доложила: меня нет. Ну, я так и думал. Говорю:
– Передайте ему, ошибка вышла. Не виноват он.
– Что?! – взвизгнула она.
– Ошибка вышла. Не он это. Извинитесь перед ним.
– Ничего не слышу!
Она бросила трубку. Я снова набрал номер и грозно спросил:
– Вы почему трубку кладёте? Вам тут что, милиция или посиделки?! Передайте – так и так.
Когда я вернулся в общежитие, вахтёрша сидела мрачная, в синих и багровых пятнах, как туча на закате. Но не сообщить не могла, а то ещё посадят... Не глядя, она буркнула:
– Из милиции звонили.
– Да? – забеспокоился я.