Чтение онлайн

Столь усердной исповедью Лютер, безусловно, преуспел в очищении от всех серьезных прегрешений. То же, с чем он непрестанно обращался к Штаупицу, было лишь сомнениями больной души. "Послушайте, - говорил Штаупиц, - если вы рассчитываете' на прощение Христово, кайтесь в том, что действительно нуждается в прощении, - отцеубийстве, богохульстве, прелюбодеянии, а не во всех этих пустячных проступках".

Но для Лютера вопрос заключался не в том, велики или малы были его грехи, но в том - исповеданы ли они. Труднее всего для него было удостовериться, что он ничего не пропустил. По своему опыту он знал, насколько искусно память охраняет человеческое "я", поэтому его страшило, когда после шестичасовой исповеди он еще продолжал вспоминать нечто упущенное при самом тщательном исследовании своей души. Еще большую тревогу вселяло сделанное Лютером открытие, что некоторые из неблаговидных поступков трудно даже распознать, не только вспомнить. Грешники часто грешат, не испытывая при этом сожаления. Вкусив плод запретного дерева, Адам с Евой беззаботно отправились на прогулку, наслаждаясь прохладой дня; Иона, уклонившись от Божьего поручения, спокойно спал в трюме корабля. И лишь перед обвинителем в душе пробуждалось осознание вины. Зачастую также человек, на которого обрушивались укоры, оправдывал себя подобно Адаму, который ответил Богу: "Жена, которую Ты дал мне, она дала мне от дерева", - как бы говоря Богу: "Она искусила меня; Ты дал ее мне; значит. Ты повинен".

По убеждению Лютера, вина человека была куда более глубокой, чем конкретный перечень проступков, которые можно перечислить, исповедать и получить прощение. Испорчена сама природа человека. Система покаяния, предложенная Церковью, не оправдывает себя, поскольку направлена на исправление отдельных прегрешений. Лютер пришел к убеждению, что весь человек нуждается в прощении. В процессе этой внутренней борьбы он доводил себя до эмоционального возбуждения, переходящего разумные границы. Когда же исповедник при одной из таких вспышек сказал, что он преувеличивает свои провинности, Лютер пришел к выводу, что его духовник не понимает сути вопроса и что ни один из предлагаемых ему способов утешения нельзя признать состоятельным.

После этого Лютера обуяла страшная неуверенность в своей безопасности. Смятение охватило его. Внутреннее равновесие было утрачено до такой степени, что шорох сорванного ветром листа способен был повергнуть его в трепет. Душу Лютера охватывала тоска кошмара. Он с ужасом думал, что однажды на рассвете проснется и взглянет в глаза тому, кто придет забрать его жизнь. Все небесные заступники удалились; бесы с ликованием набрасываются на его беззащитную душу. Как неоднократно вспоминал Лютер, эти муки были несравненно хуже любых физических страданий, которые ему доводилось переносить.

Описание его духовного состояния до такой степени совпадает с хорошо известным психическим заболеванием, что вновь побуждает задуматься о том, следует ли рассматривать его духовное смятение как внутренний конфликт, возникший в результате сложностей действительно религиозного характера, или как следствие каких-то отклонений в функционировании его желудка или желез. К этому вопросу лучше вернуться после того, как мы узнаем побольше о других периодах его жизни. Сейчас же вполне достаточно отметить, что ни одно заболевание не влияло на потрясающую работоспособность Лютера; что причины его внутреннего конфликта были не плодом воображения, но неотъемлемой частью религии, которую он исповедовал; что эмоциональные реакции Лютера были чрезмерными, как сам он признавал, выйдя из депрессии; что он действительно до конца исчерпал возможности одного из источников помощи, которую предлагало ему средневековое христианство.

Лютер действительно зашел в тупик. Для того чтобы быть прощенными, грехи должны быть исповеданы. Для того чтобы в них исповедаться, грехи необходимо распознать и помнить. Если же они не распознаны и не сохранены в памяти, исповедаться в них невозможно. Единственный выход из этого тупика заключался в отказе от самой исходной предпосылки. Но Лютер к этому еще не был готов. В этот период Штаупиц много помогал ему, стремясь повернуть ход его мыслей от индивидуальных грехов к природе человека. Позднее Лютер обобщил все, к чему он пришел, сказав, что врачу нет необходимости исследовать каждую язву, чтобы убедиться в том, что у пациента оспа, равно как и не следует лечить ее, исцеляя каждый нарыв по отдельности. Концентрировать внимание на отдельных грехах - совет отчаяния. Когда Петр попытался пройти по воде, он начал тонуть. Вся природа человеческая нуждается в изменении.

Такова была точка зрения мистиков. Штаупиц принадлежал к их числу. Хотя мистики и не отвергали систему епитимий, они предлагали в значительной степени иной путь спасения, который был обращен к человеку в целом. Поскольку человек слаб, он должен прекратить борьбу; позвольте ему сдаться перед бытием и любовью Божьей.

Новая жизнь, по их словам, требует подготовительного периода, который заключается в преодолении всех требований своего "я", всякого высокомерия, гордыни, эгоистических стремлений - всего, что имеет отношение к таким понятиям, как "я", "мне" и "мое".

Каждая попытка Лютера заслужить Божье благоволение была выражением его эгоистических устремлений. Вместо того чтобы бороться, ему надлежало смириться и раствориться в Боге. Вершина мистического пути - поглощение твари в Творце, капли в океане, пламени свечи в солнечном сиянии. Отказавшись от борьбы, человек преодолевает беспокойство, перестает метаться, предает себя Вечному и в бездне Сущего обретает покой.

Лютер испробовал этот путь. Временами он ощущал такую приподнятость, будто он уже пребывает среди сонмов ангелов, но чувство отчужденности возвращалось вновь. Мистики знали и это. Они называли такое состояние темной ночью души, иссушением, угасанием огня под горшком, пока вода в нем не перестает кипеть. Мистики советовали ждать, пока не вернется ощущение возвышенности. К Лютеру оно так и не вернулось, поскольку слишком велика была пропасть отчуждения, разделявшая Бога и человека. При всем своем бессилии человек - бунтовщик, восставший против своего Творца.

Глубина охватившей Лютера тревоги объяснялась тем, что он ощущал одновременно все проблемы, окружавшие человека. Будь он в состоянии заняться каждой из них поочередно, эту тревогу легче можно было бы смягчить. Тем, кого беспокоят отдельные грехи, Церковь предлагает прощение через систему наказаний, но амнистия доступна на недостижимых, как выяснил Лютер, условиях. Для тех, кто слишком слаб для того, чтобы пройти эти испытания, существует мистический путь отказа от борьбы и растворения в Божестве. Но Лютер оказался не в состоянии представить Бога как бездну, гостеприимно принимающую полного скверны человека. Бог - святый, величественный, Он сокрушает и уничтожает.

"Ведомо ли вам, что Бог пребывает в недостижимом свете? Мы, твари слабые и невежественные, желаем исследовать и уяснить непостижимое величие недоступного света чуда Божьего. Мы же подступаем; мы готовим себя к тому, чтобы подступать. Удивительно ли, в таком случае, что Его величие сокрушает и потрясает нас?!"

Столь глубока была охватившая Лютера тревога, что самые испытанные средства, предлагаемые религией, не могли ему помочь. Даже молитва не приносила желанного успокоения; ибо когда он стоял на коленях, искуситель подкрадывался и шептал: "Милейший, за что ты молишься? Посмотри, какой покой вокруг тебя! Неужели ты думаешь, что Бог слышит твою молитву и обращает на нее внимание?"

Штаупиц стремился убедить Лютера в том, что он чрезмерно усложняет религию. Требуется, в сущности, лишь одно - любить Бога. Это было еще одно излюбленное наставление мистиков, но слово, предназначенное нести утешение, ранило, словно стрела. Как можно любить Бога, Который подобен всепоглощающему пламени? Псалом призывает: "Служите Господу со страхом". Кто же, в таком случае, способен любить Бога гневного, осуждающего и проклинающего? Один лишь вид распятия для Лютера был подобен удару молнии. И тогда он готов был бежать от гневного Сына к милостивой Матери. Он взывал к святым - к двадцати одному, избранным им в качестве своих покровителей, по три на каждый из дней недели. Но все было тщетно, ибо какая польза от любого заступничества, если Бог пребывает во гневе?