Чтение онлайн

Это было 19 июля.

Немного позже я сообразил, что все же было бы глупо не послать сигнал бедствия. Как мог я позабыть о Тедди? Ведь должен же я с ней считаться. Нельзя же быть таким эгоистом! Необходимо послать "SOS", по крайней мере надо попытаться это сделать. Возможно, мой сигнал будет кем-нибудь принят.

Я совсем обессилел, и прошло немало времени, прежде чем мне удалось настроить передатчик.

Только через час я начал передачу на частоте 500 килоциклов. Это международная волна, на которой обычно передают сигналы бедствия на море. Для ее приема на протяжении суток отводятся два промежутка молчания, каждый час от пятнадцатой до восемнадцатой и от сорок пятой до сорок восьмой минуты, когда все корабли, бороздящие моря и океаны, должны слушать в эфире сигналы бедствия.

Я был слишком слаб, чтобы отправить свое послание в указанное время, и мне с трудом удалось сколько-нибудь связно передать: "7HTAS, 3°36' южной широты, 95°31' западной долготы SOS... SOS... SOS..."

Поворачивая левой рукой рукоятку передатчика и ударяя правой по ключу, я чувствовал себя в положении человека, подписывающего себе смертный приговор. Это был самый мрачный час в моей жизни. Я дезертировал с поста, с поста, который поклялся защищать... Я сдавался...

Снова настала ночь. Уже более суток длилась пытка. Я лежал во мраке, обдаваемый брызгами, один среди бурного океана. Теперь незачем было зажигать фонарь у компаса — мое плавание окончено...

Пристально вглядываясь в темноту, я старался собраться с мыслями. Внезапно я осознал, что некоторое время продремал. Боль стала затихать. В самом деле, боль почти совсем прошла. Я ощупал все свое тело. Никакого сомнения! Хриплым голосом я радостно крикнул в темноту:

— Я выдержал!

Тогда я написал новое послание и пополз к передатчику: "7HTAS. Все в порядке... Все в порядке... Помощи не нуждаюсь... Помощи не нуждаюсь... Помощи не нуждаюсь..."

Много часов подряд, набравшись сил после краткой передышки, я посылал в эфир это сообщение, аннулируя свой сигнал бедствия.

Я победил!

Никогда еще звезды не сияли для меня так ослепительно! Мне хотелось обнять небеса, волнующееся море и стремительный ветер. Я снова жив. Еще одно сообщение в эфир: "7HTAS... Все в порядке..."

И вместе с тем я сознавал, что здорово надорвался...

Когда через двадцать четыре часа после этого странного приступа я вполз в каюту и, сняв с гвоздя зеркало, поглядел в него, то не узнал себя. Из зеркала на меня смотрели тусклые, запавшие глаза. Крепко же мне досталось!..

Ветер стих, приходилось ставить грот. Я не мог больше плыть по воле волн, нужно было опять идти под парусами.

Но сил у меня было совсем мало. Час за часом я обдумывал вопрос, как мне поднять паруса. От слабости я едва мог шевельнуть пальцем. Должно быть, я стал похож на трагическую маску. Я не мог упрекнуть Микки, что она теперь сторонилась меня. Что до Икки, то он не обратил на меня внимания, мечтая о тропических лесах с их высокими деревьями.

Парус следовало поднять еще вчера вечером. Ветер был по-прежнему довольно крепкий и волны высокие. Идеальная погода для хождения под парусами. Я больше не мог лежать, как больной пес, глядя, как дрейфует мой плот.

Я смотрел на вздымавшиеся со всех сторон волны, увенчанные белой пеной и стремившиеся, подобно моему плоту, на запад, и думал о том, как бы мне поднять парус. А высоко надо мной, словно флотилия плотов, в небесной синеве плыли белые облака. Мое изможденное тело жадно впитывало солнечное тепло. Какое блаженство лежать так, не двигаясь! Но я должен подняться. Как славно этот ветер понесет меня!

Я уже мог встать на ноги, но хватит ли у меня сил поднять парус? Высоко в небе плыли гонимые пассатами, пронизанные солнцем облака. Они указывали мне дорогу. Мимо меня с шумом неслись волны, сверкая, как расплавленное стекло. Они ударялись о плот, и вода, журча, растекалась между бревнами. Нужно было поднять грот, чтобы идти полным ходом, а не то я не успею оглянуться, как нагрянут ураганы и начнут рвать на клочки океан.

Ослабь наветренный шкот [53] и брас [54]. Спеши на корму к штурвалу. Подбери подветренный брас. Теперь надо поднять бизань. Быстро подготовь парус! Вверх его! Закрепляй!

Наконец все было установлено как следует, и я позволил себе передышку. Уборкой палубы я займусь позже. Сначала следует понаблюдать, как будет держаться ветер. Плот устойчиво шел по курсу, слегка уклоняясь к югу, но это не имело значения, так как мне предстояло проплыть еще тысячи миль, и я всегда мог опять взять курс на север. Как приятно снова идти под парусом! Он стоял, словно выпуклая белая стена.

Проголодавшись, я пополз в каюту и приготовил себе пасту, размешав ложку ячменной муки с кофе. Я ел много сахару. Банка с сахаром всегда стояла возле штурвала. Вообще все необходимое я старался держать на расстоянии протянутой руки. При моей слабости было очень важно не делать ни одного лишнего шага. Часами я размышлял о том, как обойтись без ненужных движений. Мне стоило большого труда разжигать керосинку, поэтому теперь я ел летучих рыб в сыром виде. Когда наберусь сил, я снова стану их жарить.

Несколько дней держался ровный ветер, дувший почти с одинаковой силой все в том же направлении. За последние сутки плот прошел восемьдесят две мили, и теперь Галапагосские острова находились на расстоянии около пятисот миль на норд-норд-вест. Я оставлял позади милю за милей, уплывая все дальше в простор океана. С каждым днем я становился сильнее. Никогда я не чувствовал себя таким счастливым. Я прошел через тяжелое испытание, был на волосок от смерти и все же выкарабкался из беды. Теперь уже ничто не могло меня задержать. Самое скверное было уже позади. Я мог упасть за борт, только и всего.

Я вспомнил о пережитой мною в прошлом тяжелой болезни. И в тот раз беда постигла меня не на суше, а на темных водах реки Марони, отделяющей Французскую Гвиану от Голландской. Погибая от лихорадки, я валялся на дне каноэ. Я обливался потом, и одеяла, на которых я лежал, промокли насквозь, словно их окунули в реку. Меня бил озноб. Я продолжал дрожать даже после того, как мой товарищ Жюль закутал меня всеми теплыми вещами, какие у него имелись.

Когда я начинал буйствовать в бреду, Жюль привязывал меня к банкам каноэ. Странно звучали бредовые выкрики в тяжелом, знойном безмолвии джунглей. Ни один лист не шелохнулся. Время от времени стайки ярко раскрашенных попугаев с пронзительным криком вылетали из чащи. Я так отчаянно метался, что чуть не перевернул каноэ.