Чтение онлайн

– Знаете, – медленно произнесла Валя, – я могу передать ему словарь. Я этого комсомольца Таранова хорошо знаю – мы вместе в волейбол играем.

– Вот здорово! – восхитился Георгий Иванович. – Выполни общественное поручение, Валюша. А потом и очерк о Мамаевом кургане приноси!

 Вечером Валя набралась храбрости и пошла на улицу Станкевича, специально выждав время, когда соберётся вся компания. Ребята уже играли в волейбол, разбившись на команды, мальчишки против девчонок. Мелькали длинные руки, косы с лентами, голые коленки и вспотевшие спины, слышался смех. Валя подошла и остановилась у тернового куста. Яцык сразу её заметил и присвистнул.

– Эге, – крикнул он, – явилась, не запылилась!

Валя не ответила, она нашла глазами Стаса. Игра прервалась. Ребята, тяжело дыша, смотрели на неё и молчали. Стас с угрюмым видом перебрасывал мяч с одной руки на другую.

– Тебе тут не рады, Аксененко, – сказала язвительно Марина.

Валя молча подошла к Зое, которая сидела на скамейке. На её коленях лежали часы Стаса.

– Возьми, Зоя, словарь, – спокойно сказала Валя. – Редакция просила автору письма передать. Ты же автор?

Зоя машинально взяла словарь, потом закрыла лицо руками и расплакалась. Маринка подбежала к ней, не понимая, в чём дело. Потом подошли и остальные.

Валя смотрела на них, сложив руки на груди. Яцык недоумённо вертел головой из стороны в сторону, потом покрутил пальцем у виска:

– Ну, девки, вы даёте!

Валя молча развернулась и пошла домой. Её никто не догнал. Уже в конце улицы, за поворотом, она заплакала.

 Валя проплакала всю ночь. Мама, не зная всех причин дочкиного безутешного горя, гладила её по голове и приговаривала, что найдутся ухажеры и кроме этого белобрысого пэтэушника, который курит и пишет разные глупости. Но это не помогло.

Наутро мама вошла к Вале в комнату.

– Спишь? А тебе посылка! Наверное, из Вероны…

– Почему из Вероны? – не поняла спросонья Валя. А поняв, покраснела.

Мама со смехом поставила у её кровати коробку, в которой ворочался и пыхтел маленький ёжик.

КАЖДАЯ СОБАКА ЗНАЕТ

Мама не любила запаха перегара. Когда мой папка приходил навеселе, она кричала на него уже с порога и слов не выбирала. Видимо, ей нравилось, что соседи слева выражают сочувствие и проявляют с ней негласную солидарность. А они выглядывали из-за штакетника: хмурая тётка в косынке и дед-инвалид на костылях. А справа подсматривать было некому – пустырь до самой мельницы.

Папка виновато проскальзывал в прихожую, снимал спецовку, надевал домашние растянутые трико и невообразимую красную нейлоновую рубашку с бабочками, которой сносу не было.

– Пойдём, Рыжик, раз нас тут никто не любит, – говорил он мне и хватал на бегу кусок батона.

И мы уходили на пустырь. Там бегали собачьи орды, радостно встречая нас и провожая до забора конторы. Иногда мы кидали им принесённый хлеб. У каждой псины была кличка и характер.

– Меня уже всякая собаченция запомнила. Ты, Рыжик, животинку не обижай, и она тебя не обидит. Это же не человек, те добра не понимают.

Обычно мы брели по пыльной тропинке, и папка рассказывал: «Рыжик, это сныть. Её твоя бабушка в войну ела. А это полынь – её от моли в шкафы мамка кладёт. А вот чертополох, он никогда не вянет. А что это за цветы – я не знаю, пусть называются баурсачки». Он доставал из кармана перочинный ножик и срезал длинные несуразные стебли дикого цикория, набирая букет для сторожихи. Мы шли далеко-далеко, как теперь я понимаю, всего-то метров за пятьсот от дома, в «Чапаи`». Там собаки отставали от нас, зная нрав сторожихи.

«Чапая`ми» называли колхозную территорию с мельницей, током и небольшой конторой, возле которой торчал бюст героя гражданской войны, выкрашенный серебряной краской. За оградой тянулись поля. В конторе сидела баба Тося. Она всегда вязала платки из козьего пуха и кипятила чай на электрической плитке.

– Ох, дурень ты мой, – встречала она папку, – послал же бог крестничка!

Меня баба Тося привычно сажала на «ослинчик», низкий табурет, и давала кусок рафинаду. С отцом они пили чай, ели сало с хлебом и вспоминали Борьку, сына бабы Тоси, закадычного друга моего папки. Борька утонул в юности, и потому говорить о нём было и приятно, и слёзно. Сторожиха причитала: «Колюнок, бросай пить. Ты же слесарь шестого разряда!»

Потом, когда солнце садилось за пологие курганы, баба Тося выпроваживала нас домой. Она учила, как именно папке нужно просить прощения у жены. При этом они оба смеялись и косились в мою сторону. Но я старательно разглядывала бюст в папахе. Все мы вчетвером, включая Чапаева, знали, что после очередной получки снова будут крики, пустырь, собаки, контора, повинная.

Один раз мы пришли к бабе Тосе, но на двери висел замок. За пыльным стеклом виднелся тетрадный листок: «Получаю отходы. Не ждать».

– За комбикормом ушла, – разочарованно протянул папка.

 Мы покрутились у памятника, делать нам было совершенно нечего. Домой идти не хотелось. Я услышала писк, съёжилась и показала пальцем на кусты. Папка бесстрашно вытащил оттуда лопоухого щенка.

– А кто у нас такой маленький? – осведомился он, – А где твоя мамка? Выгнала тебя? Ты пиво пил?

Я смеялась, зажимая рот ладошками.

– Придётся усыновить! – вздохнул папка.

По дороге к дому мы пересекли пустырь, но собаки в щенке своего не признали. Отец поднимал его за шиворот и строго спрашивал у стаи:

– А ну, чей? У кого совести нет? Эх, вы, животинки бессловесные, а я вас уважал!

Собаки молчали и даже отворачивались.

– А давай его спрячем? Мамка обрадуется!– хитро предложила я.

– А давай!– отец сунул щенка за пазуху.

Найдёныш поёрзал, согрелся и затих. Он высунул кургузый хвост из-под выпростанной папкиной красной рубахи. За этот хвост и дёрнула мамка, когда мы открыли калитку. Не подумала…

Испуганная животинка коготками пропорола на груди и животе своего нового хозяина длинные борозды. Папка вскрикнул, а мама заплакала. Красная нейлоновая рубаха взмокла от выступившей крови, а щенок шмякнулся оземь и заскулил.