Чтение онлайн

Такой это край. Лебеди живые из-за плеча у тебя вылетают, а завтра, может, появятся над домишком сторожа и розовые африканские фламинго, прошумят, пропахшие тропиками, над его крольчатником да над этой прозаической скирдой сухого, как чай, заповедного сена, па котором вчерашняя студентка, правда, успела убедиться, как ароматна эта ее планета.

Приехал в тот день агроном из соседнего совхоза.

Верхом на пузатой кобыле, в шляпе-сомбреро, похожий на ковбоя из прерий, и опять небритый, в рыжей щетине (впечатление такое, что он никогда не бреется). На радостях Ольга и ему стала рассказывать про лебедей, а он изпод своего сомбреро только хмыкнул небрежно:

– Что за диво! Первого мая они у нас в райцентре над самыми трибунами пролетели, вся площадь им аплодировала... Вот это был номер.

Приезжий, не слезая с коня, все поглядывал на скирду, расспрашивал Михаила Ивановича, не слыхал ли тот, когда приедут сено в заповеднике распределять.

– Тут главное не прозевать,- объяснял он Ольге.- Да какое же сено! Зеленое, пахучее... Кажется, сам бы ел!

Принюхивался, мял в руке, шутливо задабривал Михаила Ивановича:

– Если нам эту скирду отпустите - магарыч будет!

– Кому скажут - тому и отпущу,- гудел Михаил Иванович в ответ.- Я его не распределяю.

– Так имейте же нас в виду, не то воды не дадим!- крикнул агроном, отъезжая.

Колодца на косе нет, давно уже обещают выбить артезиан, да все "только языком бьют", как говорит Михаил Иванович. А пока ему приходится ездить с бочкой по воду к совхозному артезиану.

Сегодня после обеда он тоже проделал такое путешествие, а вместе с ним побывала в совхозе и Ольга - ей нужно было на почту.

Ничем почта девушку не порадовала, и, возвращаясь к себе, на косу, Ольга сидела на подводе скучная, съежившись возле бочки, в которой тяжело плескалась вода.

Где-то па полдороге им повстречался всадник. Может, настроение у Ольги было такое, или сама душа ждала чегото необычного, только когда всадник тот вымахнул из-за горизонта, вынесся, словно из времен татарщины, из казачества, и быстро стал приближаться, сердце девушки зашлось в непонятном волнении. А тот уже подлетел к ним - и весь был смуглость, мужество, обветренность!

Круто осадил своего конька перед неуклюжей фурой Михаила Ивановича, блеснул белозубой улыбкой так, что девушку даже в жар бросило: оттуда он, оттуда! Из тех времен рыцарских, далеких! Профиль орлиный и сам как орел! Только и не хватает разве что сабли на боку да шапки казацкой. Но хоть и казался он пришельцем из далекого прошлого, однако сигареты потреблял вполне современные: наклонившись, стал "Шипкой" Михаила Ивановича угощать. Закуривая, похвалился, что у них на Байрачном опять охотничье хозяйство организуется, в районе только что решил!!, и его уже егерем назначили.

– Егерь - это ж звучит?!

И глаза его, улыбчато-прищуренные, неотступные, заставили Ольгу покраснеть.

– Л вы остерегайтесь,- бросил он ей.- Все ходите вдоль моря в костюме Евы... Думаете, безлюдно... АН нет!

Солнце-то светит, далеко видать. И кто-то, может, по ту сторону лимана в камышах залег и - в бинокль... У нас красоту любят!

И опять блеск улыбки Ольге, вспыхнувшей, покрасневшей до ушей, и уже конь вздыбился, выгнулся и, подняв облако пыли, умчал своего всадника, как будто его и не было.

Но ведь он был! И остался с ней и теперь! Потому что когда пошла она вечером, перед сном, к морю купаться, то не сразу решилась снять с себя одежду. Как будто чувствовала на себе глаза того всадника, которые из-за лимана, из ночных камышей так пристально и жарко на нее глядели.

А ночь была ясная. Лунная дорожка стлалась по морю в даль планеты. Что-то русалочье было в той ночи, весь мир был окутан ее чарами, проникнут ее прозрачностью, околдован светлым царствованием луны над морем и степью.

Так хорошо, так упоительно хорошо было, что девушка, даже ощущая на себе странно-волнующий, обжигающий взгляд из камышей, все же стала раздеваться. Медлительно, значаще, как перед брачной ночью, сняла с себя все, оставшись лишь в лунный свет одетой... Любуйся, милый!

Для тебя эта краса, чистота и святость тела...

И вот он уже приблизился, как там, на дороге, когда с "Шипкой" нагнулся, и повеяло от пего па девушку горячим духом коня, пота, пыли, духом дороги и ветра...

Через несколько дней приехал и тот, от кого, видимо, зависело распределение сена. Автомашине редко удается пробиться сюда через песчаные барханы, через вязкие солончаки между лиманами, а на этот раз ухитрились пробиться два "газика" и "Волга". Заинтересованных в сене было много, прибыла целая компания руководителей близлежащих и отдаленных степных хозяйств. Купались.

Обедали. Опять купались. И все время не переставали спорить о сене, о скоте, которого уже поразводили столько, что и в хлевах не помещается, того и гляди придется оставлять на зимовку под открытым небом. И не осуждала их Ольга за голый практицизм этих споров, за кипение страстей вокруг столь будничных тем - не так уж трудно ей было постичь, что вопрос о сене, скоте, зимовке, кормах тут самый главный, он для этих людей - сама жизнь, с ним связаны все их радости и горести, от него зависит их настроение, благополучие семьи и положение хозяина, а порой даже и сама его гражданская честь. "А может, это узко?

Может, их заедает практицизм? Не докатишься ли и ты когда-нибудь до того, что тебе уже и на лебедей лень будет голову поднять? Они пролетят, а ты в это время будешь равнодушно утаптывать сено, уставившись под ноги..." Так размышляла она, стараясь найти аргументы, оправдывающие этих людей, сложившийся уклад их жизни, ибо всетаки не ты, а они всех снабжают и всех кормят!

Тот, от кого зависело распределение сена, хотя и носил фамилию лихую и веселую - Танцюра, оказался человеком мрачным, был почему-то в унынии, скрипел протезом и глаз не поднимал, когда с каждым здоровался за руку.