Муранча
Шрифт:
В темноте, наполненной движением, Илья вспоминал.
Семью… Грустную улыбку и печальные глаза милой Оленьки. Веселый беззаботный смех Сергейки.
И других людей, с которыми его свела судьба, Илья вспоминал тоже. Вспоминал, кто из них, что выбрал в этой жизни.
Из мрака за узеньким окошком кабины проступали лица. Лица вглядывались в него, в самую его душу, в его суть.
Вспомнился Сапер, пытавшийся спасти свою шкуру, обрекший на смерть целую станцию и погибший позорной смертью на поверхности. Илью передернуло. Это не человек. Мразь, на размышления о которой даже жалко было тратить последние минуты жизни.
В памяти всплыло лицо Тюти Приблажного — ополоумевшего безумца, впустившего в метро муранчу. А ведь этот плаксивый проповедник, спасающий падшие души, и маньяк-убийца искренне желал помочь неразумной и обреченной пастве. Эх, Тютя, Тютя… Такого помощничка хотелось придушить своими руками.
Илья вспомнил Инженера, который, оберегая от опасности своих людей, закрыл Сельмаш для «орджоникидзевских» беженцев.
Вспомнился и неизвестный поджигатель, сгоревший вместе с баррикадой на перегоне между Карла Маркса и Театральной, но надолго задержавший муранчу. И командир автоматчиков с Театральной, который даже во всеобщей панике сумел сохранить самообладание и пытался навести порядок.
И Казак, пытавшийся убить муранчиную матку, но сгинувший со своим крохотным отрядом в тесноте технического хода.
И энтомолог Алексей Кириллович, не побоявшийся подобраться к самому логову муранчи, чтобы разобраться в том, что она такое и как с ней бороться.
И Метрострой, надеявшийся отыскать в подземельях под синей веткой убежище для уцелевших еще метрожителей.
И Бульба, и дядя Миша, и патлатый парень с Сельмаша вспомнились тоже. И диаспорский автоматчик Ашот, погибший в давке на пути к Ворошиловской. И ужаленная муранчой Ольга с Пушкинской, спасавшая своего Сергейку. И Мосол, сумевший перебороть страх и отправиться за Метростроем в подземное царство мертвых, где действительно, в конце концов, все разведчики нашли свою смерть. Илья вспоминал и думал. В голову приходили неожиданные, непривычные мысли о том, что люди, прежде вызывавшие у него лишь раздражение и совершенно не казавшиеся достойными уважения в обезумевшем человеческом стаде, были в большинстве своем не такими уж и плохими. По крайней мере, каждый по себе, в отдельности, В калейдоскопе воспоминаний мелькало множество новых лиц, которые он успел увидеть. Большинство из этих людей были уже мертвы. Но кто-то, наверное, еще жив. Вот именно — наверное. Вот именно — еще.
И вновь в памяти всплыли улыбка Оленьки и смех Сергейки. Его погибшая семья…
И опять — лица, лица, лица. Узнаваемые и нет, отчетливые и смутные. И просто безликие фигуры, с надеждой заглядывающие в кабину комбайна из ворочающейся снаружи тьмы. Люди, с которыми Илья не был знаком, но которые окружали его в метро. И на красной ветке, и на синей. Милая улыбка. Родной смех. Чужие люди. Семья. Мертвая.
Знакомые, полузнакомые и вовсе незнакомые лица. Живые. Пока живые…
Семья.
Лица…
Почему они смешиваются друг с другом? Почему так пристально смотрят на него из темноты глаза Оленьки и Сергейки? И почему глаза эти смотрят с чужих лиц? Почему смотрят так, словно подбадривают: ну догадайся, ну, пойми же, ну прими, наконец!
Это случилось. Неожиданное и отчетливое понимание озарило сознание, как вспышка молнии. Все стало ясно.
Немногие оставшиеся в живых люди — и есть теперь его новая семья. Должны стать ею, по крайней мере. Вместо той семьи, которой он лишился.
И это правильно. Это естественно. Хотя бы потому, что других людей в этом мире больше может и не оказаться. А когда людей остается так мало, когда их почти не остается совсем, родными друг другу становятся все.
Вот что хотели ему сказать без слов Оленька и Сергейка, заглядывающие через его память в темные окна кабины. Вот что он сам хотел объяснить себе, но все это время никак не мог по-настоящему остаться наедине с собой и до себя докричаться. Вот почему он, не осознавая этого в полной мере, рвался в подметро и стремился спасти тех, о ком раньше не задумывался, кого раньше не знал и кого теперь узнает вряд ли.
Да, именно так! Все сразу встало на свои места. Несколько десятков, может быть — сотен человек, которые, возможно, еще были живы, в этот самый миг стали его семьей. И все погибшие в метро и на поверхности, непостижимым образом слившись с Оленькой и Сергейкой, тоже стали частью этой большой (да нет, не такой уж теперь и большой) семьи.
А впрочем, все ли? Илья задумался. Ведь если все — то и Сапер, и Тютя — тоже.
И ворошиловцы, расстреливавшие беженцев. И те «синие», что стреляли в «красных». И «красные», которые стреляли в «синих». И даже «байбаки», тоже, увы, являющиеся частью рода человеческого.
Что ж, не зря, наверное, говорится: в семье — не без урода. Впрочем, самые уродливые уроды уже мертвы. А уцелевшие члены его только что обретенной семьи… Хотелось, очень хотелось верить, что они еще не изуродованы до конца.
Да, Илья верил в это всем сердцем. Вот только… Только его новая и последняя семья скоро может тоже исчезнуть без следа. Совсем. Навсегда.
Но неужели уже ничего нельзя сделать? Неужели никого больше нельзя спасти? Неужели он совершенно бессилен? Но ведь в кабине комбайна еще есть место! И кто-то из разбежавшихся по пещере разведчиков мог где-то спрятаться и спастись. Это маловероятно, конечно, но ведь мог же…
Так чего же он тогда медлит?!
«Мог! Мог! Мог! — убеждал Илья себя. Он протянул одну руку к панели управления, другую — положил на рычаги. — Кто-то мог выжить!»
Руки слушались неохотно. Страх еще сковывал движения, а какая-то часть рассудка противилась тому, что он задумал, и называла задуманное безрассудством.
Но если он даже не попытается вырвать хоть кого-нибудь из шевелящегося мрака в относительно безопасную кабину комбайна, то будет ли сам достоин занимать место в этом гусеничном убежище?
И еще одно «если». Если бы где-то в пещере сейчас прятались Оленька и Сергейка, если бы имелся хотя бы малейший шанс, что они еще живы, разве стал бы он сомневаться?
Этот довод оказался решающим. Семья есть семья…
Илья сделал то, что раньше делал Метрострой. Он завел машину, в которой укрывался.
Туннелепроходческий комбайн ожил.
Взревел мотором.
Будто огненным мечом, полоснул по густому мраку лучом вспыхнувшей фары-прожектора. Высветил бесцветные влажные тела.