Мой папа - птиц
Шрифт:
Она погладила крылья. Понюхала.
— Да, папуль. Отличные крылья, но…
— Никаких «но»! Эти крылья сделают меня знаменитым и богатым!
— Но, папа…
— А ты вообще должна сейчас быть в школе. Что ты тут делаешь? Как там без тебя задачки и диктанты? Что скажет мистер Ирис?
Лиззи не знала, что скажет мистер Ирис. Но ему не всё равно, это точно. Он наверняка захочет узнать, что у них происходит.
— Мистер Ирис хороший, — сказала она. — Он понимает, что мне иногда надо оставаться дома.
Она снова принялась осматривать крылья. Как же здорово всё это сделано, сплетено верёвкой и проволокой: пёрышко к пёрышку! Она дотронулась кончиком пальца до одного пера. Гладкое-гладкое. Прекрасное! Она погладила другое перо — иссиня-чёрное, блестящее.
— Это перо обронил чёрный дрозд? — спросила она.
— Да, Лиззи.
Папа снял крылья. Когда снимал, крылья зашелестели, словно деревья, словно живые существа. Папа показал ей, где чьи перья. Вот это потерял голубь, вот это — тоже дрозд, только певчий, а это — перо сороки. Он показал ей перья вороны — самые крупные, и перья чайки — самые крепкие. А ещё — крошечное хрупкое пёрышко коноплянки, нежное пёстрое пёрышко пеночки и самое красивое — пёрышко маленького крапивника.
Он показывал, а Лиззи улыбалась. И ахала, и любовалась вместе с ним красотой перьев и крыльев. Сколько она помнит, папа всегда что-то мастерил. Когда ей исполнилось пять лет, он подарил ей кукольный дом, а на Рождество, когда ей было шесть, — целый театр кукол-марионеток. Да ещё качели в саду! Да ещё домик-теремок под яблоней! И, конечно, самодельные книги. Но крылья… это что-то новое, неведомое, удивительное.
— Потрясающе, папа, — прошептала она.
— Всё из нашего сада, — сказал папа. — Даже не представляешь, сколько перьев валяется под деревьями.
— Ты ведь такой умный, пап, — начала Лиззи, но осеклась. Как же ему объяснить? Как убедить его, что его затея обречена на провал? — Пойми, ты разом и умный, и глупый. Человек не может полететь только оттого, что надел крылья с перьями.
— Может! — воскликнул папа. — Просто надо подгадать: чтобы разом и прыгнуть, и взмахнуть крыльями. И надо верить в себя. Всё получится! — Он вздохнул. — Только есть одна закавыка.
— Какая? — спросила Лиззи.
Он многозначительно погладил свой живот. Пошлёпал его. Лиззи улыбнулась. На её памяти папа всегда был немного… пухленький.
— Растолстел я, дочка, — сказал он. — Поэтому никак не взлечу. Ты когда-нибудь видела толстую птицу? Птицу, которая аж колышется от жира… как мой живот?
Лиззи задумалась. Вспомнила раскормленных гусей и индеек, которые и ходят-то с трудом. Куда им летать? Но им и не надо летать. Им надо нагуливать жир, ведь жизнь их закончится на праздничном столе на Рождество. Жестоко, но факт. Потом она вспомнила бедных грустных цыплят в тесных клетках. И…
Папа понял ход её мыслей и уточнил:
— Ты когда-нибудь видела птицу, которая колышется от жира, но при этом летает?
Она покачала головой;
— Разумеется, не видела!. — воскликнул папа. — А почему? Потому что птицы правильно питаются!
Он высмотрел на полу крошечного жучка и закинул в рот. Лиззи охнула.
— Они едят жуков, мух, ягоды и зёрнышки. И червяков, — сказал папа. — Они не едят жирную пищу. Они не едят тостики. И они, безусловно, не едят стряпню твоей тётушки!
Папа съел ещё одного жука. И сказал:
— Чик! Чик-чирик! Чик-чирик-чирик!
Снаружи какая-то птица зачирикала в ответ.
— Слышишь? — обрадовался он. — Работает.
Тогда он закаркал — «кар-кар-кар», — совсем как ворона. И снаружи тут же отозвалась ворона: «Кар-кар-кар». Папа захихикал.
— Ну, ты слышишь? Ты понимаешь, что я настоящий птиц? И всё это — для тебя. Ты будешь мной гордиться.
— Но, папуль, — сказала она мягко и сжала его руку. — Мне не важно, птиц ты или не птиц. Мне важно, что ты — мой папа.
Он умолк. Заглянул ей в глаза.
— Правда, Лиззи? — спросил он, точно эта мысль никогда не приходила в его голову.
Лиззи начала отвечать, но тут с улицы донёсся голос:
— Джек! Джеки!
Папа вздрогнул.
— О, нет! Дорин уже здесь!
Он вскочил на ноги. Закаркал по-вороньи. И выбежал в сад. Остановить его было невозможно.
— Привет, червячатки! — крикнул он.
6
Тётя Дорин ворвалась в дом. В зелёном фартуке в красный цветочек. В жёлтой шляпе и блестящих синих сапогах. Огромную клетчатую хозяйственную сумку она водрузила на стол.
— Элизабет! — вскричала она. — Ты видела этого большого безумца?
— Какого большого безумца? — уточнила Лиззи.
— Тут только один большой безумец, и это не я и не ты. Что, интересно, он задумал? Участвовать в этом безумном конкурсе?
— Да, тётя Дорин.
Тётушка выпучила глаза.
— Тоже мне, птиц выискался! — возмутилась она. — И не он один! Весь город спятил. Вот что я вам скажу: людям пристало быть людьми! Ты не согласна, Элизабет?
— Согласна, тётя Дорин.
— Людям пристало прочно стоять на старой доброй земле, двумя ногами. Ты не согласна, Элизабет?
— Согласна, тётя Дорин.
— Ещё бы! Конечно согласна! — Тётушка вперевалку обошла кухню. Она взмахивала руками и пронзительно кудахтала — исключительно чтобы показать, как презирает она все эти птичьи глупости. — Видишь? — сказала она. — Взлететь нельзя. Категорически. Мы не птицы. Птицы не мы. От осинки не родятся апельсинки. Надеюсь, тебя именно этому учат в… — Она умолкла. И уставилась на Лиззи. — Почему ты не в школе, девочка?