Чтение онлайн

– Дебора, я уговорил себя, что нам нельзя сближаться. Я придумал тысячу причин. Мои обязательства перед твоим отцом. Предательство по отношению к нему. Если мы станем любовниками, это будет конец нашей душевной близости, а я не желал терять ее, значит, никакого физического сближения быть не может. И я все время повторял себе: ей семнадцать лет, семнадцать, семнадцать. Кем я буду считать себя, если затащу в постель семнадцатилетнюю девочку?

– Теперь это не важно! Прошлое осталось в прошлом. После всего случившегося стоит ли мучиться тем, спали мы с тобой три года назад или не спали?

В словах Деборы не было холодности, но чувствовалось опасение, словно Сент-Джеймс теперь посягал на то, на что она решилась, многое передумав и перечувствовав в последнее время.

– Да ведь на этот раз ты собираешься уйти навсегда, – ответил Сент-Джеймс, – так что, по крайней мере, будешь знать все до конца. Я отпущу тебя, потому что мне нужен покой. Я хочу, чтобы ты покинула этот дом. Думаю, когда ты уедешь, мне станет легче. Я не буду желать тебя. Я не буду чувствовать себя виноватым оттого, что желаю тебя. Секс стал играть слишком большую роль в моей жизни. Я понял это через неделю после того, как ты уехала.

– Неужели…

Но Сент-Джеймс не позволил ей прервать его.

– Я думал, что могу прекрасно обойтись без тебя, и был крепко наказан за это. Я хотел, чтобы ты вернулась. Я хотел, чтобы ты была дома. И я писал тебе.

Все это время Дебора смотрела на реку, но, услыхав последние слова, повернула голову. Он не стал ждать ее вопроса.

– Я не посылал их.

– Почему?

Ну вот. Намного легче целый месяц сидеть в кабинете и репетировать, как он скажет ей все то, что надо было сказать несколько лет назад. Теперь у него появился шанс выяснить все до конца, а он молчал в нерешительности, опять боясь, что она узнает правду. Наконец он вздохнул полной грудью, набираясь решимости:

– По той же причине, по которой я отказался от близости с тобой. Я боялся. Я знал, что ты можешь покорить любого мужчину.

– Любого мужчину?

– Да. Ты могла бы быть с Томми. Если у тебя столько возможностей, как я мог рассчитывать на то, что ты захочешь быть со мной?

– То есть?

– Я – калека.

– В этом все дело, да? Итак, с чего ни начнешь, все заканчивается калекой.

– Да. Потому что я калека и надо смотреть правде в глаза. Последние три года я только и думал о том, чего не смогу делать, будучи рядом с тобой, тогда как для любого другого мужчины – Томми – это не составит никакого труда.

– Ничего себе. Зачем ты мучил себя?

– Затем, что мне надо было пройти через это. Затем, что я должен был убедить себя – ты не могла бы полюбить меня, даже если бы я не был калекой. Значит, и не надо думать о том, что я калека. Об этом ты должна знать, прежде чем покинешь меня навсегда. Теперь мне плевать. Калека – не калека. Получеловек. Две трети человека. Все равно. Я хочу тебя… Сейчас и на всю жизнь, – добавил он со страстью, подчинившись велению сердца.

Все. Дело сделано. Теперь пусть решает Дебора, а он сказал все, что хотел сказать, правда, с запозданием на три года, но теперь – все равно. Если она покинет его, то уж, во всяком случае, будет знать о нем и самое плохое, и самое хорошее. А он как-нибудь смирится.

– Чего ты хочешь от меня? – спросила Дебора.

– Тебе известен ответ.

Собака беспокойно заерзала. Кто-то крикнул, стоя на газоне, по другую сторону Чейн-Уок. Дебора не сводила взгляда с реки. Проследив за ее взглядом, Сент-Джеймс увидел, что лебеди одолели наконец последние сваи моста и плыли, как плыли прежде и как будут плыть всегда, в свой спокойный и неизменный Баттерси.

– Дебора.

Лебеди подсказали ей слова.

– Как лебеди, Саймон?

Этого было более чем достаточно.

– Как лебеди, любимая.