Чтение онлайн

Когда он пришёл домой с пустыми руками, бабка сидела и радостно улыбалась. Она думала, что уж когда прошла целая неделя, старик изловит этих барсуков. На печи стояла трёхлитровка с наклееным куском лейкопластыря вместо этикетки.

Бабка смотрела на деда пару минут, а потом махнула рукой, пошла и убрала банку обратно в подпол, а когда вылезла, то дед стал рассказывать ей про неуловимое семейство барсуков. Принялся оправдываться, а потом вдруг понял, что бабка его не слышит. Совсем оглохла. Раньше хоть немного слышала, а теперь всё – если губ не видит, то считай что в пустоту твои слова улетели. Оглохла бабка.

Объятия деда в том числе были благодарностью за то, что не стала старуха пилить его за не добытый барсучий жир и не купленный слуховой аппарат. То есть ворчать-то она ворчала, но никогда не ставила вопрос ребром: или давай мне слуховой аппарат, или вымётывайся из дома к чертям собачьим. За эту внутреннюю доброту дед ценил бабку.

– Ну всё, тесто подходит и печка готова, – сказала бабка, вытерла слёзы и принялась дальше месить и лепить колобок из теста.

Цвет у колобка получался желтоватый – от обилия костной муки. Дед нахмурился сначала, но опять же таки смолчал. Он полез в кладовку и в самом дальнем углу отыскал сухое молоко с китайскими иероглифами на пачке. Пару лет назад старик повстречал в лесу солдата – мужика настолько весёлого, что после каждой реплики он ржал, что твоя лошадь. У солдата даже в лице было что-то лошадиное, так много и беззастенчиво он хохотал.

– Что старик? Корова то есть? – спросил он, смеясь огромным ртом с крупными зубами.

Старик мотнул головой. Солдат заржал ещё сильнее.

– А жена есть?

Старик кивнул и на всякий случай взялся за ружьё на плече. Конечно, оно было деревянное, но кто знает, если солдат бандитом окажется, вдруг поможет.

– А ночевать пустишь?

– А ты из какой армии? – спросил старик.

– Из нашей, – ответил солдат и снова заржал.

В общем отвёл ему дед место в нежилой части избы. Солдат не ворчал на холод и мышей. Лёг и сразу заснул. Проснулся спозаранку, растолкал деда и спросил его с таким видом, будто этот вопрос его всю ночь мучил

– А чего ты избу свою не достраиваешь? Вроде начал за здравие, а забросил? Ладно я – служивый и не в таких условиях спать приходилось. Тебе самому-то не противно со старухой в такой избе жить? Половина дома нормальная, а половина – пещера соляная?

– Не молодой я уже, – сказал старик. – Вот ежели бы ты мне годков жизни от себя накинул, так я бы и достроил избу-то. Ты сильно умный, солдат что ли?

– Нет, – признался солдат. – Скорей наоборот. Меня все Ржуном зовут. Не думаю, что это прозвище умного человека. Вот ты говоришь, что ты старый уже, а сколько лет у тебя изба недостроенная стоит?

– Ты поспал? – спросил старик. – Выспался? Вот и шуруй куда шёл и белкам анекдоты свои трави…

Дед насупился, а солдат рассмеялся, по доброму хлопнул его по плечу и подарил вот этот мешочек сухого молока с иероглифами на пачке. Прошлой зимой старик иногда подкидывал молока бабке в чай, а в эту зиму и совсем забыл про него, если б не колобок из теста на столе.

– Вот, – сказал старик, вставая так, чтобы бабка видела его губы, а значит слышала. – Посыпь этого молока. А то не хотелось бы кушать хлеб цвета махорки.

– Насмешишь тоже, – улыбнулась старуха и щедро сыпанула сухого молока в тесто, перед этим разбавив его кипятком.

Колобок получился крупным, твёрдым, основательным. Дед зачарованно взял его в руки, ощущая приятную тяжесть.

– А ты руки-то мыл?– спросила бабка. – Ну ка иди помой.

– Да чего? – отмахнулся дед. – Какие тут карнавальности придумаешь ещё? Все свои. Ты да я, да кусок теста.

– Ну ка положи! – вдруг взъелась бабка. – Положи, тебе говорю и пошёл руки мыть! В кои то веки хлебушек решили испечь, а ты тут своими корягами его хватаешь.

– Ну ты и вредная, – вздохнул старик и пошёл мыть руки.

Долго полоскал венозные кисти в тазике при сенках и тёр содой, посыпанной на старую варежку – тряпку для посуды.

– Довольна? – спросил, входя на кухню и вдруг забыл про свою обидку. – Ничего себе!

– А ты как думал, – прошептала старуха.

На потемневшем от времени мельхиоровом подносе лежал колобок. Был он большой, больше человеческой головы. На мгновение деду показалось, что на него смотрит чья-то голова с глазами, бровями и пухлым детским ртом.

– На лицо чьё-то походит, – заметил дед, подходя ближе.

– Он прекрасный, – Старуха не отводила взгляд от колобка и вдруг погладила его.

Дед вздохнул. Жена гладила сырое тесто так, будто это был ребёнок. Бабка наклонилась к колобку ближе и стала водить указательным пальцем влажным от масла.

– Тут бровки, тут глазки, а тут ротик. Вот и вышел наш бегемотик, – прошептала нараспев старуха.

– Ну всё, – сказал дед. – Хватит играться. Есть же хочется. Ставь его в печь, пусть печётся.

– Он такой красивый, что и жалко его в печь совать, – сказала бабка.– А уж как подрумянится, есть и подавно жалко будет.

– Чего ты в нём красивого нашла? Голова хлебная какая-то, – отмахнулся дед, уходя из кухни. При словах о еде, у него заурчало в животе.

– Не слушай ты его, – сказала бабка колобку.

Она оглянулась, узнать вышел ли дед и вдруг, повинуясь странному импульсу – очень быстро, как, наверное, это делает талантливый скульптор, не понимая откуда что взялось – обозначила у колобка глаза, ещё ярче подвела брови, собрала с доски оставшееся тесто и прилепила колобку ушки, носик и губы.

– Ну совсем как живой, – в полном восторге прошептала бабка и переложила колобка с мельхиорового подноса на железный печной противень, который она предварительно смазала бараньим жиром, целую банку которого в начале зимы привезла ей подружка Фая.

Подруга тоже незаметно за пролетевшие мимо годы превратилась в старуху. Фая мужа уже похоронила и хоть никому не говорила, но все знали, что ей нравится свободная жизнь. Потому что муж бывало колотил её. Ещё в далёкой молодости Фая говорила подруге, что ежели мужик тебя один раз кулаком приложил, то теперь можешь сама пару раз в месяц к нему подходить и просить: дай мне в глаз или, ну зафинти мне в подбородок. Потому что мужик, если на бабу руку поднял, то завсегда бить её будет.