Мертвец
Шрифт:
Не антиквариат. Ну да ладно с ним, с комодом, лучше немного о себе. Живу я один, обедать хожу к родителям. Нет, в случае чего я и сам могу приготовить себе яичницу, но...
Короче, я вылез в окно, отправился в большой дом и пробрался на кухню.
Картошка доходила под крышкой. Мать стояла возле стола и резала лук большим ножом, быстро так. Я устроился между холодильниками, приложился виском к гладкому металлу. У нас два дома и два холодильника. И тоже — один новый и один старый. Старый холодильник мне тоже больше нравится, он такой круглый и похож почему-то на американскую машину. Его нам бабушка подарила. Мы ей морозильную камеру, а она нам этот «ЗИЛ». Забавная вещь такая — между решётками радиатора до сих пор торчат жёлтые плавательные лещиные пузыри — это от её брата, дяди Вани, он известным рыбаком был. Я гляжу на эти пузыри, и мне как-то странно, чего-то в этих пузырях... не пойму что...
Мать дорезала лук, засыпала под крышку, несколько раз встряхнула. Теперь минуту выждать, и всё, можно обедать. Ну, или ужинать.
Я достал из холодильника аджику, банку с огурцами и устроился на углу, мать устроилась рядом.
Сенька где? — спросила.
Не знаю. Кажется, он змею нашёл.
Змею?
Угу. — Я приступил к картошке. — Гадюку. Двухметровую. Возле реки. Народ огороды окучивал, а она выползла сдуру. Наверное, от жары. А они её лопатами. Мортал комбат, короче...
Жареную картошку надо есть деревянной ложкой, так она гораздо вкуснее. Мать хорошо жарила картошку, у неё сковорода специальная, ещё дореволюционная. Чугун. На такой хоть сапог жарь, всё равно получится.
На суши похоже, — сказал я.
Что? — не поняла мать.
Ну, змея. Суши когда показывают, они тоже такие, рубленые. Ну а наш Сенька пронюхал, ну и сама понимаешь. Сейчас, наверное, эту кобру скотчем обматывает. А потом её хоронить повезёт...
Не за столом, — поморщилась мать.
Я пожал плечами. Можно было бы уже и привыкнуть. Но мать привыкнуть не хочет.
Так что Сенька только к темноте прибудет. Можно его не ждать.
Ты бы хоть ему сказал... — начала мать в миллионный раз. — Чтобы бросил всё это... Похоронное. Все уже смеются...
А зачем бросать? — возразил я. — Бизнес этот перспективный, имеет большое будущее. Помнишь, в Костроме были — там на каждом углу или евро-окна, или похоронные бюро. Кстати, над братьями Райт тоже поначалу смеялись. А Сенька школу закончит, так сразу похоронное бюро и откроет. В городе он личность известная, все со своими покойниками к нему потянутся.
Куда потянутся?
Да вот сюда, — я опрометчиво махнул рукой в сторону двора. — Вот прямо сюда.
Мать с опаской покосилась в окно, будто там уже стояли раскрытые гробы, а неутешные родственники сидели на крышках и ели варёные яйца.
А что? — спросил я. — Не в «табуретку» же ему идти. Если у человека есть талант, то его развивать надо, а не в землю закапывать.
У него есть талант? — Мать вернулась к тарелке. — Какой же талант?
Ну конечно, талант. — Я набрал в ложку побольше. — Талант — дело редкое...
Я просвистел «Похоронный марш», композитора не помню. Мать поглядела на меня строго, свист она не одобряла.
Как у вас дела в школе?
Нормально. — Я достал аджики, намазал на хлеб. — Грядки копаем. В этом году хотели аспарагусы посадить.
Что?
Спаржу, — объяснил я.
Зачем вам спаржа? Лучше помидоров бы ещё...
Не, — не согласился я. — Помидоры сто лет уже все едят. А спаржу ещё никто не пробовал.
Помидоров вам мало...
Ну вот ты же пиццу иногда печёшь? А раньше только пироги. Может, спаржа тоже вкусная? Может, у нас её тут везде выращивать будут. Повсеместно.
Спаржу поливать надо, — задумчиво сказала мать. — Воду руками таскать будете?
Скважину обещали пробурить.
Ага, Шахов вам пробурит, ждите. Он нам в «Дружбе» потолок не может заделать, а ты говоришь — скважина.
Мать вздохнула. Протечка в потолке её уже целых полгода удручала. Удручала и удручала. На Восьмое марта из области привезли «Танцора диско», а коробки залило, сорвался аншлаг. Целых сорок зрителей не пришли. Это большая потеря для бюджета МУК «Дружба».
Кстати, о кино. — Я выловил из банки огурец. — Кинотеатр-то когда нормальный будут делать? Ну хотя бы на триста мест, как в...
А никогда не будут делать, — перебила мать. — Нерентабельно нормальный делать.
Ну да, а про Анжелику крутить рентабельно... У вас хоть кто-нибудь в кино-то ходит?
Это я так спросил, знал, что не ходит.
Ходит.
Пять человек?
Вчера двенадцать было.
Ну да, — хихикнул я. — Это потому, что батор пришёл...
Не батор, а санаторная школа, — поправила мать. — Откуда это слово у вас мерзкое?
Да какая разница. Батор, он батор и есть. А в ваш кинотеатр только они и ходят. Баторцы. И Аня-дура.
И что? — Мать даже от картошки отвлеклась. — И что? Пусть только санаторники ходят и Аня, пусть. Зато ходят. Лучше в кинотеатр ходить, чем по барам.
Я не стал спорить. Да и смысла нет спорить, у баторцев всё равно нет денег по барам лазать, а в кино их бесплатно пускают. Да я только за, у них в санаторке на самом деле развлечений никаких, библиотека сгорела, а спортзал вообще ужас: штанги сделаны из автомобильных осей, а канаты — из силовых кабелей, люди рассказывали. Компьютерный класс в прошлом году поставили, но ни игр, ни Интернета у них нет, а на что компьютерный класс без игр и Интернета?
Да и вообще они скоро все от своего тубера загнутся.
— А папаня где? — поинтересовался я. — Опять кто-нибудь палец на службе порезал?
Мать не ответила. И мы доедали в молчании. А потом, когда картошка закончилась и я поволок свою тарелку в мойку, она поглядела на часы.
Всё настроение испортила. Я нервничать начинаю, когда такие штуки происходят. Эта привычка у матери уже года два. Тогда отец со своей бригадой подключал лесопилку у сплавной, но что-то не катило у них там, и работали они ночью. Отец полез на эстакаду и в темноте свалился. Сначала вроде ничего, встал и пошёл, а потом вдруг ни с того ни с сего на ногах пошли чирьи. Пришлось в область ехать, да и то до конца не вылечили, всё равно появляются.