Медные люди

Один жил один, и как–то не так. Водки не пил, лицом не скорбел, недостаток имел осознанный: оставлял на столе крошки.

Дело в том, что у него был таракан. Другие заводят кошек, а таракан завелся сам. Никого с собой не привел и потому ничего не боялся.

Итак, в квартире жили–были два отважных рыжих мужика.

Хозяин не давал понять своему таракану, что замечает его.

Просто оставлял крошки. Иногда — лужицу варенья.

Однажды он надолго исчез. Искрошив предварительно на столе чуть не пол–буханки хлеба. Выключая свет в коридоре и берясь за ручку двери, он глубоко вздохнул. Таракан это слышал.

Спустя несколько дней ключ в замке повернулся, дверь открылась. Хозяин пришел домой. Веселый и взлохмаченный. С ним была женщина. Он пошарил рукой по стене и щелкнул выключателем.

— О-о, нас встречают, — хихикнула женщина.

Таракан полз по обоям. Остановился, зашевелил усиками.

Хозяин сжал кулак и ударил в стену.

— Ну, зачем!.. — огорчилась женщина.

Он победно ухмыльнулся и пошел на кухню — делать бутерброды.

Женщина смотрела ему вслед.

Утром она посмотрела вокруг и увидела хвою. Послушала — и услышала храп. Ей стало скучно, и она ушла из муравейника. По сосновой веточке, по еловой шишечке, по зеленой травинке, по сухой былинке, по песчаной дорожке… и заблудилась.

Ей стало страшно и захотелось есть. Она подняла голову и увидела комара.

— Комарик, отведи меня домой, — попросила муравьишка.

Комар затрясся, зазвенел:

— Вы, муравьи, добрые, а мы, комары, злые! Вы — трудяги, мы — кровопийцы. Вас, а не нас, с людьми сравнивают. Вот и найди себе человека!

И полетел дальше.

У муравьишки ножки болят, талию ломит. Нашла она человека и попросила:

— Человечек, отнеси меня домой! Тебе ведь шаг шагнуть.

Человек засмеялся и шагнул — ей на голову. Еле увернулась. Он еще потоптался немного и дальше пошел.

Дрожа в траве, муравьишка озиралась, пока не увидела червяка.

Червяк был белый, мягкий и корчился от боли.

— Червячок, отвези меня домой, — попросила она.

— Я не могу, муравьишка, — заныл червяк. — Я сейчас куда башкой ни ткнусь, мне почему–то очень больно делается.

Червяк не знал, что это он обретает органы зрения. Эволюционирует. И очень скоро чувствительные участки кожи на его голове превратятся в глаза. Очень скоро — через два–три поколения.

— Ну, пожалуйста! — взмолилась муравьишка. — У меня ножки болят, у меня талию ломит, мне страшно, я есть хочу…

Делать нечего, посадил червяк муравьишку на спину и повез ее домой. По песчаным дорожкам, по сухим былинкам, по зеленым травинкам, по еловым шишечкам, по сосновым веточкам… А поскольку полз он вслепую, то все время на что–нибудь натыкался и очень страдал.

Он же не знал, что это — развитие. Эволюция. Что это ему на пользу. Что так можно даже человеком стать и научиться делать выбор между добром и злом, то есть — между муравьями и комарами.

И вот приполз он в муравейник, где его незамедлительно и съели.

А муравьишку потом долго хвалили. За хитрость.

Один паук совершенно не умел ткать паутину. Не умел и не любил. Она сама за ним тянулась. Он идет по своим делам, а сзади какие–то липкие веревки тащатся. Его это очень смущало. Но куда больше смущало его то, что в паутину вечно кто–нибудь попадался. Идет он, идет по своим делам, как вдруг навалится на мохнатые паучьи плечи тяжесть неимоверная — что такое? А это опять попался кто–нибудь. И каждый жалобно пищал. А он тащил их и тащил. Не мог от них отделаться.

Чтобы не померли часом, паук возвращался к своим жертвам по своей паутине и кормил их своей пищей. Кормил, поил и сказки рассказывал. Он к ним привязывался, в некотором роде.

А жертв становилось все больше, по делам приходилось уже не ходить, а бегать, концы были дальние, провизии вечно не хватало, паук метался, как угорелый — и чем больше он метался, тем гуще становилась его паутина, тем больше народу в нее попадалось, и все пищали и жужжали, и всех нужно было успеть накормить и развлечь… А одна муха обиженно сказала ему: «Ну, ты паук! Паучище!»

Тут–то он и надорвался.

Паутина сама собою истончилась, высохла и рассыпалась. И все, кто в ней сидел годами, посмотрели друг на друга и разлетелись по своим делам, сыто жужжа.

Она прильнула к нему, дрожа от нетерпения. Ее первый поцелуй был легким, лишь чуть–чуть влажным, потаенным и как бы мимо воли. Его кожа заледенела от этого поцелуя — или, наоборот, вспыхнула.

Затем она его укусила.

Яблоко вскрикнуло и заколыхалось в ветвях.

«Ну что ты, что ты, успокойся», — прошептала маленькая зеленая гусеница и вошла в его жизнь — вся, целиком.

Поначалу яблоку было больно. Оно ощущало, что теряет себя, свою целостность. В загноившейся дырочке холодными пальцами ковырялся ветер.

Но уже на другой день яблоко обрело смысл собственного бытия: питать собой другое существо. Своим потаенным и доселе бесполезным медом.

Это было сладко. И то, что внутри него что–то непрестанно двигалось, изменялось, содрогалось — это тоже было сладко.