Мама Петрова
Шрифт:
— Да уж, дожить бы нам до выпускного!
В день экзамена я плохо понимаю происходящее. Затылок, и уши, и щёки зудят, точно по ним бегают сотни маленьких мурашей. Ладони покраснели и чешутся — это у меня аллергия на какие-то заученные химические вещества, точно я перетрогала каждое из них. Вот так и перетрогала: лап-лап. Кто же к ним прикасается? Видно, они и отравили меня.
Ноги ступают как-то странно, коленок я не чувствую. И в школе мне не подняться на второй этаж. Ольга Ивановна сбегает ко мне:
— Поля, ты готова?
Само собой, она ждёт, что я скажу да.
И то, что я впервые за столько лет не могу оправдать доверия старших, заставляет меня отчаянно, громко заплакать.
— Ну, ну, девочка, ты же умница, — обнимает меня классная руководительница. — Ты так много сделала, сегодня — последний рывок.
Она тащит меня за собой наверх. Но я слаба для рывка. Мои одноклассники в коридоре повторяют про электронные облака, про соли, кислоты, щёлочи. И я понимаю вдруг, что не знаю из этого ни-че-го. Мало того, я даже слышать о химии больше не могу. И, видно, поняв, что у меня не хватит сил ждать своей очереди, Ольга Ивановна толкает меня вовнутрь. В классе завуч и химичка обе улыбаются мне с невероятным, нереальным состраданием, так что я снова того и гляди стану плакать. Теперь уж от стыда — мне же так не хотелось сюда идти! Учителя меня так любят… А я не то, что они обо мне думают, не то!
Химичка Наталья Игнатьевна сжимает мою руку:
— Ну, всё в порядке?
Оказывается, я уже вытащила билет — и не заметила. Да, всё в порядке. Я это, оказывается, учила…
После мне не верится, что уже всё. Я не чувствую радости. Нет даже облегчения. Класс гудит — шутка ли, последний экзамен позади!
— Вы не удивили меня, — объявляет Наталья Игнатьевна. — Кто как учился, тот так и сдал экзамен. Всё вполне ожидаемо. Вот только Петров удивил…
Я думаю: наверно, Петрову уж очень повезло. Он получил «четыре». А может, даже «пять».
Все глядят на стеснительного Петрова.
— Петров загадал мне загадку, — продолжает химичка. — На экзамен ко мне Петров явился в домашних тапочках. Вот я и думаю теперь, что он хотел продемонстрировать…
В классе раздаётся смех.
Новое слово для нас — «продемонстрировать». Конечно, все слышали его, но это слово не из нашей речи. Или теперь — из нашей? Мы же — выпускники.
Ермаков толкает Петрова в бок:
— Что ты хотел продемонстрировать, а?
Рохля Петров даже не пытается отшутиться.
— Я забыл, что надо надевать ботинки…
Очередной взрыв смеха!
Ну, даёт Петров!
В смехе из нас выходит напряжение семи экзаменов.
И вот, наконец, выпускной. Девчонки уже оценили мою нереально тонкую талию. И чьи-то преображённые жгучей чёрной краской волосы. И чью-то синюю — мертвецкую, как выразился Ермаков — губную помаду. И чьи-то ещё туфельки — переплетенье тонких ремешков, которыми к пятке цепляешь спицу-каблучок на золотой подошве. Кто мог прийти в таких? Только Наташка. Передвигаться в них было просто нереально — как встанешь на ноги, когда закончится торжественная часть?
Все наши молчат про то, как же им жутко. Уже пятьсот раз со сцены нам сказали, что мы больше не дети, нас выпускают в большую жизнь. Я трясу головой, чтобы меня не одолели давешние мураши. Моя золотая медаль путешествует где-то по рядам. Мальчишки по очереди тянут её в рот. Все знают, что золото пробуют на зуб. Правда, никто не представляет, каким оно должно быть. И всё-таки все пытаются её грызть, пока, наконец, медаль не доходит до моей мамы, и мама не прячет её в сумку.
На столах нас ждёт угощение.
Мама Петрова в самом деле знает ходы. Она привела к нам и отбивные, и апельсины, и даже бананы.
Мне хочется попробовать банан, я спотыкаюсь обо что-то — это сброшенная золотая туфелька. Наташка, хозяйка туфелек, уже танцует босиком. Я не вижу её — в сполохах света не поймёшь, где чья рука, чья голова… Мне хочется туда, ко всем. Я оставляю на столе банан. Взрослые толпятся у стены, глядят на нас.
И даже Аминат танцует. Сегодня такой день!
Только Серёжа не отходит от своей мамы. Он так и не начинает танцевать, и после они идут домой. «Тоже мне! Надо ведь ещё встречать рассвет», — думаю я и в это время смутно чувствую, что между мамой и сыном существует редкая общность.
Я смотрю на других одноклассников, идущих со мной по серой улице, на их мам и пап. Нет, ни у кого больше такой общности с родителями нет.
Вскоре меня снова ждали экзамены — вступительные в институт. Сочинение я написала на «четыре», и когда мы — толпа абитуриентов — попросились посмотреть свои ошибки, у меня в двух местах было подчёркнуто волнистой линией. Девушка, показавшая нам наши работы, только пожала плечами:
— Подчёркнуто — значит, по-русски так не говорят! Стилистика…
И по её лицу я поняла, что разговор окончен. Почему-то было невозможным спросить у неё что-нибудь ещё.
Следующим надо было сдавать английский. Надо так надо. За него я нисколько не боялась. Английский у нас в школе был поставлен так как надо. Это был один из любимых уроков. На нём можно было сколько угодно фантазировать. Даже такие тихони, как Петров, включались в общую игру.
Ольга Ивановна всем нам дала английские имена — меня, конечно, звали Полли. Как по-русски, почти так и по-английски.
Мы были — английский класс. У каждого из нас была английская семья. Впрочем, детали можно было менять. В зависимости от темы урока мои родители побыли и безработными, и учёными, плававшими на большом научном корабле, и даже придворными короля Ричарда Третьего, жившего, как известно, в пятнадцатом веке.
Прочтя в учебнике очередной рассказ, требовалось дописать его и разыграть в лицах продолжение. Мы спорили, что будет дальше с персонажами, и Ольга Ивановна разрешала нам шуметь — лишь бы все говорили только по-английски.