Чтение онлайн

Но вместе с тем и осуждали: ну какой же нормальный человек в такое время, когда от зноя жухнет и, не распустившись, вянет картофельный цвет, станет думать о мальвах? Хоть бы капусту напоить и огурцы. Поливать — так с толком. За огурцы нынче в городе сколько спросишь, столько и дают, а о помидорах и говорить нечего.

Цветы, верно, тоже в цене, если бы она их на продажу растила. А то ведь так, для красоты. Ну и раздает, это верно, не скупится.

Девчонки идут на танцы:

— Ах, какие у вас цветики, тетя Ася!

Будто только что увидели. Ну как тут не дать? Скажет только:

— Сами вы цветики. Тебе какой?

— Вон тот, лиловенький. Мне лиловое к лицу.

— Да тебе все к лицу. Вон ты какая расцвела. А тебе аленький, что ли?

Ходит по цветнику, любовно подбирает каждой девчонке цветок к лицу, к платью, к случаю… Подбирает а сама думает: «Какая-то моего Павлушку поманит-уведет?»

Идут девчонки бережно, чтобы не запылить босоножек, все красавицы от молодости, дыханье короткое, смех играющий.

Каждую девчонку взглядом провожает:

— Не эта ли?

Она приучала себя к мысли, что это неизбежно, что сыну уж двадцать первый год и что он не будет принадлежать ей вечно. Вот такая пройдет мимо, попросит цветочек понаряднее — и сын пойдет за ней. Пойдет и не оглянется. Куда поведет, туда и пойдет.

И не потому, что плохой он сын. Нет. Павел хороший, верный и потому веселый человек. Плохие веселыми не бывают. И мать он любит, и всегда будет верен ей. И она знает: если он кого полюбит — накрепко, навсегда.

А Клавдия замкнута, строптива, остра на язык. И некрасива — материнскому сердцу вечный укор.

Тихо стоит старая береза Маша, подслушивая мысли неразлучной своей подруги. Старая береза — свидетель всех ее горьких лет и всех ее счастливых дней.

В соседнем дворе заскулила собака, жалуясь на одиночество. Послышались неторопливые шаги. Хозяин, постукивая протезом, вышел на двор, проверить перед сном, все ли в должном порядке.

Вот и еще один свидетель: Гаврила Семенович Хром.

Он отвязал собаку и, придерживая ее за ошейник, повел на огород, где на грядках доспевала поздняя клубника. Прицепив ошейник к длинной цепи, скользящей по проволоке вдоль ограды. Хром вернулся во двор, прошел к воротам, потрогал запоры и направился обратно к дому. Голова его двигалась над высоким забором, и со стороны могло показаться, что он осматривает свое хозяйство, сидя верхом на хромой лошади.

Заметив соседку, он подошел к забору и тонким голосом спросил:

— Не спишь?

— А я собиралась специально к тебе идти, — сказала Анисья Васильевна, — к тебе идти собиралась, а ты вот и сам тут…

Хром поиграл косматыми бровями и усмехнулся, будто радуясь, что он так вовремя подоспел:

— Вот как у нас хорошо получилось: ты обо мне только подумала, а я — вот он!

Анисья Васильевна глубоко вздохнула, как бы отгоняя невеселые свои мысли, и другим, огрубевшим вдруг голосом спросила:

— Парниковые рамы с колхозного огорода увез?

— Привезу.

— Когда?

— Да вот все не соберусь. Ты уж не торопи меня. Повремени.

— Нельзя. А ты лучше не тяни. Я тебя предупреждаю. Еще неделю жду, а там — не взыщи. С милицией приду. Еще кое-что найдем. Ох, Гаврила Семенович, и зачем тебе это все?

— Да что ты, что ты? — замахал руками Хром. — Да мне сейчас и думать-то об этом не хочется. Сын домой возвращается…

— Все-таки своего добился, — сказала Анисья. — Ух, ты и настырный же!

Он усмехнулся и поиграл бровями — эта привычка так и осталась у него с молодых лет.

— А ты что же мечтала — я лапки подниму и на общем собрании покаюсь: простите, дорогие граждане, — собственник я и тунеядец?

— Это про тебя другие сказали.

— Так ведь обидно…

— Ах, бедный! Колхоз до конца развалить не дали. Прогнали…

— Да ты хоть послушай, что скажу.

Анисья Васильевна подошла к ограде своего палисадника.

— Поговорить хочешь?

— А это я всегда с удовольствием. Теперь я тебе не агроном, ты мне не бригадир, критиковать, значит, меня не станешь. Теперь мы добродушно побеседовать можем. Как сосед с соседкой.

Они стояли каждый на своей усадьбе, разделенные только узким непроезжим проулочком, заросшим крапивой.

Было поздно и по-весеннему прохладно и светло.

— Люба спит? — спросила Анисья Васильевна.

— Ивана ждет. Рубашку ему вышивает. Голубую.

— Да, настырный ты…

— Иван — парень смирный, отцу послушный. А в городе нечего ему делать.

— А он спросит, за что тебя с работы сняли.

— Ничего. Договоримся.

— Испортишь ты парня. Характер у него материнский, покорный…

— Куда там. Жизнь моя играет на волоске.

— Брось болтать-то.

— Нет, я серьезно, — посмеиваясь, говорил он, — какой тут смех? Из агрономов меня уволили. И твои тут старания есть. По-соседски, значит, по старой дружбе. Девчонку какую-то на мое место превознесли. Придрались, что диплома у меня нет. Ну правильно, нет. Техникум я не кончил. А опыт? У нас вся семья — огородники природные. Ты мне единое только зернышко покажи, а я тебе полную картину нарисую. Какого роду-племени это зернышко, да где росло, да каким цветом цвело… А вы — дипло-ом!

Говорил он неторопливо и все улыбался и покачивал головой, словно жалея тех, кто так неразумно поступил с ним. И было видно, что он уже не первый раз рассказывает свою печальную историю, и ему нравится рассказывать, и он даже доволен, что его уволили.

— Разве в дипломе дело? — спросила Анисья Васильевна.

— А в чем же?

— А в том, что ты вредным человеком стал. Тебе все в свой карман. А нам таких не надо.

— Это я уж слыхал от тебя. На собрании. Здесь-то можем по-людски поговорить.