Шрифт:
Альфонс Доде
МАЛЕНЬКИЙ ШПИОН
Его звали Стен, малыш Стен.
Это был бледный и тщедушный мальчик, истинное дитя Парижа; на вид ему можно было дать десять, а то и пятнадцать лет. Когда имеешь дело с этими сопляками, никогда нельзя точно определить их возраст. Мать его умерла, а отец, бывший солдат морской пехоты, сторожил какой-то сквер в квартале Тампль. Грудные младенцы, няни, старушки со складными стульями, нуждающиеся матери, весь мелкий парижский люд, который на этих огражденных тротуарами газонах ищет защиты от экипажей, — все они знали дядюшку Стена и буквально обожали его. Каждому из них было известно, что за его суровыми усами — грозой бродячих собак — скрывается ласковая, чуть ли не материнская улыбка и, чтобы вызвать ее, стоит только спросить этого добряка:
— Как поживает ваш мальчик?
И любил же он своего сыночка, дядюшка Стен! Как он был счастлив, когда вечером, после школы, его мальчуган приходил за ним и они вместе обходили аллеи, останавливаясь у каждой скамейки, чтобы поздороваться с постоянными посетителями сквера и ответить на их ласковые приветствия.
С осадой Парижа все, к несчастью, изменилось. Сквер, который сторожил дядюшка Стен, закрыли — здесь устроили склад горючего, и бедняга, вынужденный непрерывно нести охрану, проводил теперь время один, среди опустевших, запущенных дорожек, не смея даже затянуться папиросой, и встречался со своим мальчиком лишь поздно вечером, дома. И потому надо было видеть его усы, когда он заговаривал о пруссаках!
Впрочем, что касается малыша Стена, то он не очень-то тяготился своим новым образом жизни.
Осада! Какое это развлечение для мальчишек! Никаких занятий в школе, а улица — что ярмарочная площадь!
Мальчик до самого вечера слонялся по городу. Он сопровождал отправлявшиеся на крепостной вал батальоны своего квартала, главным образом те, у которых был хороший оркестр, а уж в этом деле малыш Стен был первостатейный знаток. Он с заправским апломбом рассказал бы вам, что оркестр 96–го батальона стоит не бог весть чего, зато у 55–го он такой, что лучше и не сыщешь. А то, бывало, он не отрываясь смотрит, как солдаты подвижной гвардии проходят строевое учение. А потом еще очереди…
С корзинкой в руке он становился в какую-нибудь из очередей, которые в эти утопавшие во мраке зимние утра выстраивались у дверей булочных или мясных лавок. Здесь публика, стоя в лужах, завязывала знакомства, рассуждала о политике. И так как он был сыном дядюшки Стена, всем хотелось узнать, что ему известно о происходящем. Но самым увлекательным занятием были партии в пробки, игра, которую ввели в моду бретонцы, служившие в подвижной гвардии. И если малыш Стен не находился на крепостном валу или же не стоял где-нибудь в очереди у булочной, то мы могли наверняка застать его на площади Шато д О, где шла эта игра. Сам он, разумеется, не играл — для этого надо было иметь много денег. Он довольствовался тем, что смотрел на игроков, но как смотрел!
Его восторг возбуждал главным образом один из них, долговязый парень в синем камзоле, ставивший монеты не меньше чем в сто су. Слышно было, как при быстрой ходьбе в карманах его камзола позвякивают серебряные экю.
Кто-то раз, подбирая закатившуюся чуть ли не под ноги малышу Стену монету, долговязый чуть слышно произнес:
— Завидно, а? Хочешь, я тебя научу, как их можно раздобыть?
Окончив игру, долговязый отвел его в сторону и предложил вместе с ним отправиться к пруссакам, уверяя, что за один только раз можно заработать тридцать франков. Сначала малыш Стен с большим негодованием отверг это предложение и целых три дня не ходил смотреть, как играют в пробки. Три ужасных дня! Он даже перестал пить и есть. А по ночам ему мерещились выстроившиеся в ногах его кровати полчища пробок, и на них — монеты в сто су, которые, ярко сверкнув, тут же на его глазах исчезали. Искушение было слишком велико. На четвертый день он пошел на площадь Шато д О, встретил там долговязого парня и дал себя совратить.
Перекинув через плечо холщовые сумки и спрятав газеты под куртками, они как-то утром отправились в путь. Падал густой снег. Когда они добрались до Фландрских ворот, едва только начинало светать. Долговязый взял Стена за руку и, приблизившись к часовому с красным носом, добродушному на вид солдату местной Национальной гвардии, плаксивым голосом произнес:
— Разрешите нам пройти, мой добрый господин… У нас больна мать, а отец наш умер… Это мой братишка, мы хотим посмотреть, нельзя ли собрать в поле немного картошки.
И он заплакал. Малыш Стен густо покраснел от стыда и стоял с опущенной головой. Часовой посмотрел на них, затем бросил быстрый взгляд на белевшую вдали пустынную дорогу.
— Проходите, да поживей! — сказал он, пропуская их.
И мальчики быстро зашагали по дороге в Обервиль. Ну и смеялся же долговязый!
Смутно, как во сне, мелькали перед малышом Стеном заводы, древращенные в казармы, безлюдные баррикады, на которых развевалось мокрое белье, прорезавшие туман и тянувшиеся к самому небу обломанные и покореженные трубы, которые не дымили. Кое — где виднелась одинокая фигура несущего стражу солдата или же группа офицеров, которые, надвинув капюшоны, смотрели в бинокль. У тлеющих костров темнели мокрые от растаявшего снега палатки. Долговязый хорошо знал дорогу. Чтобы миновать сторожевые посты, они шли полем. Но все же им не удалось миновать заставу, охраняемую вольными стрелками. В коротких накидках сидели они на корточках в наполненном водою рву, тянувшемся вдоль железной дороги в Суассон.
Несмотря на то, что долговязый и на этот раз стал сочинять выдуманную им историю, их не пропустили. Но пока он хныкал, из будки путевого сторожа на железнодорожную насыпь вышел совершенно седой, весь в морщинах, старенький сержант, чем-то напоминавший дядюшку Стена.
— Ладно, ребятки, будет плакать, — сказал он. — Вас пропустят за картошкой… Но раньше зайдите хоть чуточку обогреться… Он, видно, замерз, этот мальчуган.
Увы! Не от холода дрожал малыш Стен! Он дрожал от страха и стыда. В будке путевого сторожа находилось несколько солдат. Сгрудившись у догорающего огня, они на слабом пламени пытались оттаять насаженные на кончики пик сухари. Солдаты потеснились, чтобы дать место мальчикам, которых заставили выпить по рюмочке водки и немного кофе. В то время как они пили, в дверях показался офицер. Подозвав к себе сержанта, он что-то шепнул ему на ухо и поспешно вышел.
— Ну, ребята! — подойдя к солдатам, с сияющим видом произнес сержант. — Сегодня ночью будет жарко… Мы узнали пароль пруссаков… Надеюсь, на этот раз мы у них отобьем это злосчастное Бурже!..
Кругом раздались радостные возгласы, громкий смех. Солдаты пустились в пляс, стали петь, чистить штыки. Мальчики, воспользовавшись суматохой, незаметно скрылись.
Миновав траншею, они очутились на голой равнине; вдали виднелась высокая стена, вся в бойницах. Поминутно останавливаясь, будто собирая картошку, они направились к этой стене.
— Давай вернемся… Не надо туда ходить… — все твердил малыш Стен.
Но долговязый в ответ лишь молча пожимал плечами и все шел вперед. Внезапно они услышали где-то совсем рядом треск заряжаемой винтовки.
— Ложись! — крикнул долговязый, бросаясь на землю.
Он свистнул. И сразу же над заснеженной равниной прозвучал ответный свист. Мальчики ползком стали продвигаться дальше. У самой стены, почти вровень с землей, из-под засаленного берета показалась пара рыжих усов. Долговязый прыгнул в окоп к пруссаку.