Мальчики с бантиками
Шрифт:
– Отрасти кумпол пошире, – отвечали баталеры.
– Мне обувь – сорок четвертый размер попался.
– Твое счастье! А здесь не универмаг, чтобы копаться.
– А где же ленточка к бескозырке? – спрашивали юнги.
При этом вопросе взмокшие баталеры сатанели:
– Ты что? Первый день на свете живешь? Или папа с мамой не говорили тебе, что ленточка выдается только тому матросу, который уже принял присягу?
– А-а-а…
– Вот тебе и «а-а-а»! Забирай хурду и отчаливай.
Савка трепетно похватал свои вещички и понесся к лестнице Экипажа, на ступеньках которой юнги спешно переодевались. Все коридоры были забросаны пиджаками, джемперами, сорочками, футболками; всюду валялись полуботинки, спортсменки и сапоги (встречались даже лапти). Савке повезло: случайно ему досталась форма от малорослого моряка, и он, недолго думая, раздобыл мелу, начал яростно надраивать бляху на ремне. Многое было юнгам еще неясно, никто не понимал значения «галстука», который должно носить только при шинели или при бушлате. Наконец все переоделись, простились с узлами и чемоданами, распихали по карманам формы дорогое и заветное. Юнг повели в актовый зал Экипажа, велели снять бескозырки, но сесть не позволили.
– Кино покажут, – говорили одни.
– Не кино, а концерт шарахнут.
– Сейчас речугу толкать будут, – подозревали другие.
На сцену вдруг вышел комиссар Экипажа:
– Двери закрыть. Смир-рна! Слушай приказ…
Это был знаменитый приказ наркома обороны за номером 227, который зачитывался только перед военными. В крутых и резких словах было сказано начистоту, что дела наши плохи; что отступать больше нельзя; что решается судьба всего советского строя и всей великой русской нации; что пора покончить с паникерами; что главным девизом армии и флота отныне должны быть слова: «Ни шагу назад!».
Слушали затаив дыхание. Комиссар не допустил никаких комментариев к приказу, ничего не добавил от себя. И без того все было ясно.
– Старшины! Выводите людей.
– Головные уборы на-а-деть! Выходи строиться…
Нестройной колонной вытянулись на улицы Соломбалы; какая-то старуха перебежала юнгам дорогу, испуганно крестясь:
– Хосподи-сусе, всего-то годочек отвоевали, а уже деток малых на войну тащат. Свят-свят, с нами крестная сила!
Угасли последние огни глухих окраин Архангельска.
– Идти чтоб с песнями! – послышалась команда.
В самом начале колонны возник, струясь в полумраке, чистый серебряный голос:
Все вымпелы вьются, и цепи гремят —Наверх якоря выбирают…Тысяча юных голосов повела песню по печальной дороге, еще не ведая, куда эта дорога ведет.
Не скажут ни камень, ни крест, где леглиВо славу мы русского флага,Лишь волны морские прославят одниГеройскую гибель «Варяга»…От «Варяга» давно и следа на воде не осталось. Но его флаги вечно будут реять над русскими моряками.
Кажется, пришли. Показался лагерь бараков, обтянутых колючей проволокой. С высокой будки, где стоял часовой, плацы лагеря подсветили лучом прожектора. Витька Синяков оповестил всех:
– Это, братцы, пересылка. Сейчас дадут нам по сроку без адвоката, и – прощай, мамочка, загубил я молодость во цвете лет…
Никто не засмеялся. Из болотистого леска тучами налетали комары. Старшины развели юнг по баракам, отвечали одно:
– Спать, ребята, спать. Отвыкай спрашивать!
Савка с самого начала решил, что станет дисциплинированным юнгой, и когда ему велели спать, он тут же безмятежно заснул на голых нарах. А пока он дрыхнул, юнги побойчей не терялись. Судя по тихой возне, всю ночь напролет происходил свободный обмен формы. Савка утром встал, а шинель на нем уже волочится по земле. Фланелевка сама собой выросла до колен. Клеши тащатся по лужам, пояс брюк расположен выше груди. Бескозырку тоже подменили: теперь она, паря над ушами, свободно вращалась на стриженой макушке. В довершение всего ноги болтались в обуви, словно в ведрах. В таком виде Савка мало напоминал бедовых матросов из фильма «Мы из Кронштадта». Никак он не походил на скитальца, альбатроса и гордого ценителя океанов!
От обиды поплакал он в уголку, чтобы никто не видел, и пошел жаловаться старшине барака. Тот, замотанный до предела, только отмахнулся:
– А где ж ты был, когда тебя переодевали?
– Я спал, – отвечал Савка.
– На флоте никто не спит. На флоте лишь отдыхают.
Впрочем, старшина утешил его, пообещав, что по прибытии на место службы всем юнгам подгонят форму по росту. Особенно трудно было справиться с брюками. Савка и ремнем-то их у пояса перетянул, и снизу-то до самых колен загнул, а все лишнее, что болталось выше ремня, премудро свесил наружу с напуском. Ради идеалов стоило и пострадать!
С утра юнг уже строили между рядами бараков. Экипажные старшины, во всем черном, как большие гладкие кошки, двигались вдоль шеренг мягко и неслышно, словно присматриваясь к добыче, из которой следовало в ближайшие дни выпустить бесшабашный дух.
– Внимание! Никто не имеет права выходить с территории лагеря. Самовольщики поплатятся. Писать письма родным можете сколько угодно, но все письма будут отправлены лишь с места постоянной службы. А сейчас… вывернуть карманы!
Расчет был правильным: сколько имелось куряк среди юнг, все высыпали табак на землю.
– Юнгам курить не положено, – заявили старшины.
Витька Синяков зычным басом спросил:
– А ежели я с одиннадцати лет курящий… подыхать мне?
– И подохнешь, если с одиннадцати начал. Шаг вперед!
– Мне?
– Исполнять команду.
Синяков шагнул вперед. Как и следовало ожидать, старшины обнаружили при нем табачище, припрятанный на будущее.
– За неисполнение приказа – один наряд вне очереди.
– За что-о? – взвыл Синяков.
– Два наряда – за разговоры. Повтори!