Чтение онлайн

Я стиснул зубы. А потом произнес:

– Назови мне хотя бы одну причину, по которой мне стоит попробовать что-то сделать с тобой. Если за пять минут не назовешь – я беру такси и уезжаю.

– Хорошо, – вдруг сказал ты.

Оправил черную рубашку. Пригладил волосы. Кинул взгляд в потолок (под бетонные своды бункера). Потом снова посмотрел на меня. Твои глаза блестели. Ты вдруг вытянулся в струнку и вскинул ладонь в запрещенном приветствии.

Я вяло отмахнулся в ответ.

– Мой фюрер, – произнес ты озабоченно. – Враг у ворот, и не следует терять ни минуты. Я только что посадил самолет на Унтер-ден-Линден. Баки заправлены. Нужно лететь, пока не начался обстрел. Me-262 будут прикрывать нас в воздухе.

– Благодарю вас, Ганс, – милостиво кивнул я. – Вы как всегда вовремя. Летим, и да поможет нам бог. Как жаль, что фрау Ева не сможет составить нам компанию.

Потом мы гнали по ночному Питеру на дешевом такси. Фонари выстраивались в цепочки, как елочные гирлянды. С ходу мы перелетели через два моста, и тут наступил рассвет.

Еще чуть позже я стоял у подъезда, роясь в карманах в поисках ключа. Многоэтажная реальность заметно пошатывалась. Не обращая на это внимания, ты весело помахал мне рукой и вскочил обратно в машину. Кто-то там был еще, с тобой на заднем сиденье – ага, Гермиона, – вспомнил я и нащупал ключ в самом дальнем кармане. Железная дверь отворилась и захлопнулась за мной, оглушив на мгновение. Я удивился: на стене подъезда, прямо напротив лифта, кто-то намалевал светящийся череп.

Значит, тебя зовут Митя Меньшиков, – подумал я. Попробуем вспомнить наутро.

Да, в тот раз ты всё спрашивал, понравилось мне или нет. Теперь я могу ответить: нет, конечно. Меня только рассмешила ваша щенячья возня. И еще было слишком много виски. И еще я вспомнил, каким идиотом был сам в свои девятнадцать.

Главное в нашем ремесле – прийти вовремя, думаю я сейчас. Потом тебя уже никто не прогонит. Но у входа нужно оказаться ровно минута в минуту. Помочь директору снять пальто и вовремя улыбнуться. Театр ведь начинается с вешалки: еще одна банальность в ряду банальностей, из которых складывается культура.

Но опоздавшие однажды и вправду опаздывают навсегда. Им остается всю жизнь бежать по шпалам вдогонку ушедшему поезду. А еще я знаю анекдот про ручную дрезину, но он неприличный.

Так вот: ты даже сам не понял, что ты сделал. Ты оказался на своем месте в свое время. В мое время. Я-то уже научился поворачивать время под себя. Но как это получилось у тебя, да еще с первого раза? Я не знал. Не знаю и сегодня.

И ты сделал еще одну вещь. Спас меня от…

Назовем это скукой.

Если ты думаешь, что мне некогда скучать, ты ошибаешься. Половина моих театральных проектов отчаянно скучные. Половина оставшихся интересны только мне. И только два-три действительно хороши. Ты не помнишь, но однажды в Питер приезжала с концертом Мадонна. Ты еще зависал в своей Костомукше, Кандалакше или где там? OFIGENNO, – сказала тогда Мадонна в промо-ролике. По-русски, хотя и коряво: друзья-эмигранты научили. Ofigenno, или вроде того. This is Madonna. С тем и вышла на Дворцовую. И я видел ее там. Не самая офигенная вещь из тех, что нужно было успеть до смерти, но всё же.

У нее ведь тоже всё получилось.

В нашем деле главное – никогда не работать с неудачниками. С ними найдется, кому работать, уверяю тебя. У них даже есть своя публика: на каждого садиста найдется свой мазохист. Но работать с ними неинтересно. В сущности, это просто разводка на деньги. И на время заодно.

Да: третья главная штука, и даже самая главная – никогда не думать о времени. Время само позаботится о тебе. В тот раз я хотел сказать тебе что-то подобное. Но не сказал. Ты решил бы, что я учу тебя жизни. А я хотел бы научить тебя совсем другим дисциплинам.

Принципиально другим.

«О. Евгений» не продержался на сцене и недели. Последний клуб, из которого вас выгнали, ты пообещал сжечь, и он даже сгорел через год – но твоей заслуги в этом, кажется, не было. А тогда ты увлекся новым проектом. Звонил мне и рассказывал, как это будет круто. Я сомневался.

Наконец меня пригласили на последний прогон.

В учебном театре на Моховой, как обычно, шел ремонт. Полузабытые запахи штукатурки и масляной краски меня вдохновили. Здесь ничего не изменилось за пятнадцать лет.

Я огляделся, поддернул брюки и зашагал по парадной лестнице, обходя белые меловые лужи. Кто-то выглянул с верхней площадки, присвистнул и бросился по коридору с воплем: «Митька! Митька-а!»

В кармане запел мобильник. Я взял.

– Сергей, привет, – услышал я радостный голос. Мы все никак не могли окончательно перейти на «ты». Так и разговаривали, не забывая об этом.

– Я боялся, что вы не придете, – услышал я дальше. – Мы вас ждем. Только это… не входите сразу, ладно? Там будет дверь, только не трогайте ее, она крашеная, – вы подождите там, и вас пригласят. Это будет типа сюрприз. Не обижаетесь?

– Ты наглец, – сказал я.

Смех и гудки.

У белой деревянной двери я и вправду остановился. Для глупых на стене рядом была прилеплена табличка:

и нарисован знакомый череп. Я прислушался: за дверями кто-то передвигал мебель. П-продюсер хренов, – выругался я в твой адрес, но тут дверь отворилась.

Я потянул воздух носом: откуда-то запахло жареной картошкой.

– Здравствуйте, – сказала мне стриженая бывшая Ольга. Впрочем, я уже знал, что ее зовут Лизой и что она приехала из Ангарска. Лиза церемонно подала мне руку и дождалась, пока я войду, и я вошел – и увидал сомкнутый занавес, редкие стулья для публики и одно-единственное кресло для меня. А также столик и фляжку «Джонни Уолкера». Это было трогательно.

На столике я заметил самодельную программку, распечатанную на принтере. Название спектакля несло на себе липкий отпечаток творчества Донцовой:

Прочитав это, я в который раз усмехнулся. К чему было переделывать Разумихина в Разумухина, думал я. Впрочем, я знал: рыжий Макс (в прошлом – Рон Уизли) был согласен играть хоть ломовую лошадь, лишь бы стоять на сцене рядом со своим другом. Никого больше в спектакле не ожидалось, ни Мармеладова, ни Порфирия Петровича, ни уж тем паче господина Лужина: вернее всего, режиссер не потрудился дочитать Достоевского даже до середины. К тому же в театре имел место дефицит исполнителей.

Но думать об этом было лень. Прозвенел колокольчик, и занавески расползлись в стороны. На просторной сцене обнаружилось сразу несколько символических предметов: железная общажная кровать с провисшей сеткой, пара колченогих стульев (на одном – томик Достоевского из школьной библиотеки), стол, а на столе – стопка учебников и раскрытый недорогой ноутбук с вертящейся экранной заставкой:

За сценой послышались шаги. Это явился главный герой. В руке он держал чугунную сковородку на ручке. На сковородке что-то шкворчало.