Чтение онлайн

– Лучше, – сказал я, – чем все творения Сварта Смайта, вместе взятые. Хотя последняя строчка слишком похожа на Роберта У. Сервиса.

– Просто импровизация. Причем я едва затронул первый столбец первой страницы любого английского словаря, какой ты пожелаешь назвать. Не заблуждайся, мой мальчик. Как ни плохи мои последние стихи, они, по крайней мере, честны. В них идет речь о нормальных процессах человеческой жизни – любовь, дружба, смена времен года…

– Ох, Господи Иисусе.

– Да, Иисус, утешение верой, стремление к радостной смерти, полезная жизнь, никому не причиняющая вреда, времена года, дружба…

– Вы повторяетесь.

– Мальчик должен с уважением относиться к деду. Впрочем, не важно. Чего ждать от молодежи. Но вернемся к нашей теме. Эти произведения Сиба Легеру демонстрируют наихудшие аспекты кровосмешения, – я использую термин в широчайшем смысле нарушенья порядка, разрыва связей, безответственной культивации хаоса. Отсутствие смысла сочетается в них с потешной бойскаутской зашифрованностыо. Мужское дело – наводить во вселенной наглядный порядок, а не стремиться вписать нулевую главу в Книгу Бытия.

– Это вы, вы были…

– Сибом Легеру? О да, я и другие, главным образом мои пациенты. Твой отец написал смехотворную эпическую поэму о Ламане и Роше, немыслимый бесхребетный студель. Как бы в виде терапевтического эксперимента. Обманчивая радость в обманчивом творческом акте, за которой следует целительный ужас от осознанья безумия, дурноты и грязноты псевдотворения. Жертвы инцеста тоже невольные участники разрыва связей. Вижу тут стих, написанный твоей сестрой.

– Этот? Этот? – Я снова перечитал:

И сказал:

– О нет. Нет.

– Сегодня это почти единственное твое утверждение, дорогой мальчик. Верю, ты говоришь нет на нет, отрицая отрицание. Я, кстати, заметил пропажу одной работы из коллекции. Наверно, еще в сарае. Нюхом чую, что ее здесь нет. Не знаю, как ее описать. Искусство берет сырой материал в окружающем мире и пытается придать ему осмысленную форму. Антиискусство берет тот же материал и стремится к бессмысленности. Я, конечно, имею в виду (бедный доктор Гонци!) феномены, осмысленную информацию, первичную или вторичную. Ты заметил в сарае определенный запах?

– Да.

– Там есть коробочка с надписью «Олфакт номер один». Открой на досуге. Ты намерен перевезти этот хлам в Америку или он останется на сем забытом острове, притягивая заблудших юнцов, считающих Бога недостаточно умным для отказа от желания смоделировать космос?

– Я подумаю.

– Подумай. Возвращайся к цивилизации, мой мальчик, возглавь крупное предприятие, созданное на мои цирковые деньги, аккуратно женись, заведи чистых детей.

– Но я сам не чист.

– То есть не свободен, не полностью свободен. Да ведь никто не свободен. Не вини во всем меня и своего отца.

Когда он удалился, я пошел в сарай и по тому самому затхлому запаху, учуянному раньше, отыскал деревянный ящичек, спрятанный среди старых, запачканных землей полотенец. «Олфакт номер один». Ящичек был закрыт на металлическую защелку. Я открыл и едва не упал в обморок. Произведение оказалось шедевром вони. Невозможно сказать, что за материалы смешивались в этом составном ужасе, – старое мясо, сыр, куски собачьего дерьма, заявлявшие о себе, но с виду это была коричневая вскопанная земля в миниатюре. Я быстро закрыл коробочку и задумался, не завернуть ли ее, не послать анонимно тому или другому врагу. Хотя большинство моих врагов занимали важное общественное положение, так что вонь никогда не прошла бы дальше помощника третьего секретаря. Если подумать, такую вещицу Л лев с удовольствием носил бы в кармане. Будь жизнью и душой компании с «Олфактом помер один».

В последнее лето второго христианского тысячелетия трамонтана [104] бушевал, как Антихрист. Озеро Браччано вышло из берегов, как Северное море, и из-за убранного обеденного стола, за которым я пишу, виднеются пенные головы набегавших волн. Незакрепленная оконная ставня всю ночь громыхала, и, хотя я трижды вставал, чтоб прижать ее к стене и зацепить железным крюком в виде cicogna1, порыв ветра освобождал ее минут через двадцать после моего возвращенья в постель к Этель. Тем утром Лупо Сассоне, живший по соседству сборщик мусора, время от времени бравшийся за работу, взобрался на парапет и, пока его терзал трамонтана, закрепил нос cicogna под более острым углом. Я дал ему бумажку в пять тысяч лир, по тысяче за каждую секунду труда. Цены здесь, в Браччано, высокие, но доллары я обменивал выгодно.

Дом на пьяцца Поделло маленький, совсем не похожий па наш стальной особняк в Стэмфорде, штат Коннектикут, или на фамильный дворец Этель в Куньлуне. Стоит он под стеной замка. Замок, согласно местному путеводителю, представляет собой пример военной архитектуры XV века, хорошо сохранившийся, даже пережив не самые мирные превратности судьбы. Он служил целью множества битв, в том числе между семействами Орсини и Колонна. Отчасти мы сюда приехали для того, чтобы здесь, в мирной шумной Италии, подальше от нарастающих нью-йоркских стрессов, я написал эту хронику нескольких дней раннего этапа своей жизни; отчасти чтобы навещать Ромоло, изучавшего в Сиене экономику; и чтобы нас могла навещать, время от времени приезжая из Рима, Бруна, недавно разведшаяся с мужем, американским архитектором. Это наши приемные дети, итальянцы. Есть и другие, разных цветов и национальностей. Своих детей у нас нет. Когда Этель была в детородном возрасте, я ее часто упрашивал подумать насчет осеменения другим мужчиной, так сильно мне хотелось ребенка из ее лона. Но она никогда не позволила бы, чтобы моральные принципы предков осквернил снисходительный западный этос или мое экстравагантное, на ее взгляд, желание увековечить в будущем ее точеную красоту слоновой кости каким-либо иным способом, кроме прославления в моих стихах или на полотнах Чеспиты, Манины, Тиццоне. Она утверждает, что па самом деле не жалеет об отсутствии у нас родных детей: смешанный брак – прекрасный человеческий, политический идеал, но эстетические результаты часто оказываются нежелательными. По ее мнению, это особенно справедливо при генетическом смешении ее расы и моей собственной.

Стихи Майлса Фабера публиковало лондонское издательство «Стерне и Лумис». Удачно, что мой поэтический дедушка не завладел этим именем, а печатался вместо этого под псевдонимом Сварт Смайт: словно знал. Он давно умер и похоронен па Кладбище Вольнодумцев под Гренсийтой с надписью М. Ф., и все, на простом граните. Моя единственная оставшаяся в живых родственница, Катерина, фактически руководит «Анной Сьюэлл» (Черное Прекрасно), – в двух отношениях она вполне годится для этого, в одном не годится, ибо сама далеко не красива. Получала тем не менее предложения, но осталась незамужней: говорит, одного раза достаточно. Мисс Эммет скончалась недавно в девяностолетнем возрасте, от диабетической комы, не получив ни помощи, ни сахара.