Чтение онлайн

У Криса был прохладный баритон, держался Крис весело и непринужденно. А главное, он свободно говорил на нашем языке. Да, у нас был свой, особый язык, по нему люди Флинта узнавали друг друга с первого слова. Это был язык насмешливый и неправильный, абсолютно лишенный высоких слов и прописных конструкций, — язык, приводящий в ужас родителей и в негодование учителей. «Боже, на каком жаргоне вы объясняетесь!» Но это был не жаргон, не дешевая подделка пижонов, а великий язык застенчивого и гордого племени. Люди Флинта презирали слова-подонки, они слишком уважали себя, чтобы говорить «хиляй» и «чувак». Но зато и слов «любовь» и «дружба» не было в этом языке: дружба не нуждалась в объяснениях, а о любви они предпочитали молчать…

Грузовик подкатил к нашей первой яме. С высоты кузова я увидел, что она действительно неглубока: чуть побольше крысиной норки.

— Это все ты, недоумок, — сказал я Левке. — Говорили тебе, что надо рыть еще на два штыка.

— Характер грунта, — возразил Левка, но раньше эта фраза звучала у него более внушительно.

Начальник выглянул в окошко кабины и поманил меня пальцем. Я нагнулся к нему.

— Это, что ли?

Я потупился.

Старик долго смотрел мне в лицо своими выгоревшими на солнце светло-коричневыми глазами. Потом что-то коротко сказал шоферу, и мотор заглох.

— Ну, вот что, — проговорил Старик, спрыгнув на землю. — Карасей ловить можно и на Чистых прудах…

— На Чистых прудах нельзя, — ясным голосом сказал Левка.

Старик посмотрел на него, помолчал.

— Одним словом, — сказал он наконец, — или работать на совесть, или забирайте свои вещички — и мое вам почтение.

— Ладно, — тихо ответил я и пнул Левку ногой.

Сверху начальник казался еще более старым, сгорбленным и усталым.

— Углубить, что ли? — буркнул Левка.

— Без вас углубят, тунеядцы, — строго сказал Старик. — Идите сюда…

Мы бесшумно прошли вдоль обрыва, под которым, вся в кудрявых кустах, раскрывалась река. Было что-то беспомощное в том, как она притихла у наших ног. Выше темных кустов разгорался закат.

Это было похоже на южный пейзаж, нарисованный красным и синим. Цветные ветры струились над светлой водой, заставляя ее временами поблескивать среди ракит розоватым или бледно-желтым.

Старик шагал, прихрамывая от усталости.

— Ох, как вы меня подвели! — сказал Старик и так резко обернулся, что мы чуть не налетели на него. — Я-то думал, вы дельные ребята…

Мы остановились, переваривая эту новость, помолчали.

— Вот так, — сказал Старик и провел рукой по горизонту, словно отчеркивая его ногтем по синьке, — вот так пройдет плотина. Вода поднимется на три метра, это значит — почти до того места, где мы с вами стоим. Образуется искусственное озеро площадью в три квадратных километра… Ты, рыжий, слушай, что я говорю, а то вот как тресну по затылку…

— Я слушаю, — обиженно возразил Левка, — у меня просто пятка занозилась.

— Значит, так. Вот на этом высоком берегу мы должны разбить площадку для нового поселка. Застроят эту площадку трехэтажными домами с балконами-лоджиями. Ванные комнаты, горячая вода и прочее — в каждой квартире. Газ сюда подведем. Видали, как сейчас здесь люди живут?

— А что? — сказал я. — Плохо живут. Временное все какое-то и слепое.

— Вот то-то и оно, — наставительно сказал Старик. — То-то и оно, что слепое. А надо, чтобы зрячее. Кто живет здесь? Старые целинники живут. Им тут Москву-два надо построить, поняли?

Старик распахнул свой планшет, и мы, как взрослые, склонились над планом.

— В чем наша задача? Обозначить границы площадки, определить рельеф, сделать так называемое рабочее обоснование. Это задача номер один. Нанести план на местность — это задача номер два. Оставить строителям знаки, которые не исчезнут и через сорок лет. Вот для этого на пяти углах мы и врываем в землю бетонные чушки с металлическим стержнем — попросту говоря, репера. Для этого и закапываем их почти на два метра в грунт. Чтобы ни один трактор, ни один танк не выворотил. Найдут строители наш репер — и вся стройплощадка как на ладони. Репер — это знак, который вы оставляете на земле. И не просто дурацкую отметку вроде сердца, вырезанного на парте, а полезный знак, нужный. Вопросы есть?

Старик застегнул сумку. Я покосился на Левку, Левка — на меня. Вся штука теперь была именно в этих вопросах. Надо спросить что-то особенное, чтобы показать, что нам удивительно [1] интересно. И вопросы так и вертелись на языке. Но какая-то нелепая застенчивость связывала нам язык. Стыдно было заговорить фальшивыми тонкими голосками первых учеников: «Ой, ну как же, разумеется, у нас возникла масса вопросов!»

Мы стояли и молчали, потупив глаза. Левка озабоченно шарил в карманах, я упорно старался обрушить в реку пласт земли, на котором стоял. Нам было просто приятно, что с нами в первый раз разговаривали серьезно. Глупых вопросов мы задавать не хотели, а умных не могли. Но Старику этого «просто» было мало: нужна была какая-то другая реакция, более первобытная, чем молчание. К молчанию он не привык.

Старик снял шляпу и часто-часто заморгал.

— Нет, видно, мне с вами не столковаться… — сказал он горько. — Сколько я этих знаков по советской земле расставил!.. Как-то во время войны на Ленинградском фронте дело было, да… Набрел я в снегу на свой довоенный репер. Стоит как новенький, аккуратно так обкопан… деревянные тогда делали репера. Сел я на холмик, обнял его, словно брата родного встретил…

А мы стояли перед ним и переминались с ноги на ногу. Минута была хорошая, но мы в такие минуты умели только молчать.

— Ну ладно! — Крис пружинисто подошел к Старику сзади и положил ему руку на плечо. — Хватит издеваться над ребятами, Петрович! Мало тебе, что ты их перед девчатами опозорил? Из-за этого люди с собой кончают. С молодежью работать надо, а не нотациями изводить…

Крис говорил серьезно, но серые глаза его смеялись.

— Ну и работай ты с этой шантрапой, раз такой церемонный! — ворчливым, но уже другим голосом отозвался Старик. — А в четвертое отделение Боря поедет. Там у меня тоже кино начинается…