Чтение онлайн

Но в крови у мальчишки уже был партизанский дух, он сбежал из Одессы с ватагой беспризорников, кочевал по стране на крышах вагонов и в компании таких же беспризорников попался на воровстве мешка сахара с волжской баржи, за что получил десять лет лагерей.

В возрасте 25 лет Вениамин Брускин вышел из лагеря с твердым намерением завязать с блатной жизнью, а единственным местом, где он мог найти крышу над головой, был тот маленький, но многолюдный дом на Третьей линии Фонтана в Одессе.

Как ни странно, его приняли там без единого слова попрека. Может быть, в память о майоре Брускине, который не вернулся с войны, а может быть, просто по доброте душевной Ребекки Марковны, которая одна подняла к тому времени на ноги шесть своих детей. Но без образования и все с тем же партизанско-авантюрным вирусом в крови Вениамин даже и после десяти лет лагерей не смог «ишачить от восьми до пяти» и ударился в искусство – стал сначала администратором цирка, потом придумал свой первый цирковой номер – полет из пушки на спину скачущей по арене лошади, потом – полет на мотоцикле, ну и так далее – до гонок на мотоциклах по вертикальной стене и театра лилипутов.

Однако в какие бы авантюры ни бросала Брускина его партизанская натура, он, бывший беспризорник, свято ценил свою приемную мать Ребекку Марковну. И когда она решила, что «вся Одесса едет, и нам пора», Брускина осенил гигантский план: вывезти в Америку всех Брускиных – не только Ребекку Марковну с ее детьми, а всю мишпуху.

Роман с Седой Ашидовой задержал осуществление этого плана на целый месяц, но больше Вениамин Брускин задерживаться в СССР не мог – 39 взрослых родственников с детьми и всей остальной мишпухой дышали, как он говорил, ему в затылок.

– Когда ты хочешь ехать? – тихо спросила Седа, стоя с ним в Шереметьевском аэропорту и провожая взглядом «Ту-134», увозящий в Улан-Батор труппу единственного в Европе театра лилипутов.

– У меня билет на 17 октября, ты же знаешь, – сказал Брускин.

– Ты не хочешь взять меня с собой?

– Ты шутишь.

– Конечно, шучу. Где будем обедать? У меня или в «Арагви»?

– В Тарасовке.

На оставшиеся до его отъезда пять дней Седа взяла отпуск и провела его со своим любимым, не расставаясь с ним ни на минуту.

17 октября в 14.00 самолет «Ту-134» советской авиакомпании «Аэрофлот» рейсом номер 208 увез «спасителя еврейского народа» Вениамина Брускина в эмиграцию.

18 октября в 9.35 утра диспетчер «Скорой помощи» больницы имени Склифосовского получил по телефону срочный вызов по адресу Комсомольская площадь, 1-А.

– Опять эта Седа! – сказал диспетчер. – Давно она не чудила!

Он оказался прав даже больше, чем думал.

Прибыв на Комсомольскую площадь в дом номер 1-А и поднявшись на третий этаж в кабинет со взломанной дверью, врачи обнаружили там милицию, скорбную толпу сотрудников таможни и труп майора Седы Ашидовой. Хотя, милиция задержала всех, кто оказался в то утро в таможне, одного взгляда на Седу было достаточно, чтобы понять, что это самоубийство. Седа стреляла себе в грудь, в сердце, из именного пистолета системы «Макаров» с выгравированной на нем личной подписью министра МВД СССР генерала Щелокова.

Выслушав рапорт начальника Второго главного управления КГБ о самоубийстве майора Седы Ашидовой, генерал Цвигун спросил:

– Вы назначили расследование?

– Милиция расследует. Но честно говоря, что тут расследовать, товарищ генерал? – ответил начальник Второго управления. – И так все ясно. Жидам она мешала, жиды ее и убили!

P.S. По странному стечению обстоятельств через четыре года, 18 января 1982 года, выстрелом из именного оружия покончит жизнь самоубийством генерал КГБ Цвигун, а еще через восемь месяцев – министр МВД СССР генерал Щелоков. Но к еврейской эмиграции эти самоубийства отношения не имели.

Хотя – кто знает?!

Фридриху Дозорцеву, следователю 18-го районного отделения милиции, тоже все было ясно в деле майора Седы Ашидовой. Свидетели – восемь сотрудников таможни и четыре отправителя грузового багажа – показали, что майор Ашидова пришла на работу в 9.05, поднялась, ни с кем не поздоровавшись, в свой кабинет и тут же заперлась изнутри. Она не приняла ни одного посетителя из очереди, поджидавшей ее в коридоре, а на стук старшего инспектора таможни Григория Королько, который принес ей на подпись багажные документы, сказала через дверь: «Я занята. Через час».

Ровно через двадцать минут в ее кабинете прозвучал выстрел. Испуганные грузоотправители и сотрудники соседней с ее кабинетом бухгалтерии таможни стали стучать в дверь, а инспектор Королько локтем выбил матовое стекло и, еще не открыв дверь, увидел Ашидову за ее письменным столом – отброшенную выстрелом к спинке своего кресла, с пистолетом в руке.

Медицинская экспертиза и отпечатки пальцев на пистолете и на сейфе, в котором Ашидова хранила свой «Макаров», также однозначно свидетельствовали о том, что Ашидова сама открыла этот сейф, достала оружие, села в кресло и, посидев минут десять, прижала пистолет к левой груди и нажала курок.

И тем не менее одна деталь портила ясность всей картины и не позволяла Дозорцеву закрыть дело.

В момент самоубийства Ашидовой в таможне находились двенадцать грузоотправителей – четверо на третьем этаже, в очереди возле ее кабинета, и восемь внизу, в зале досмотра багажа. Но когда через пару минут после выстрела милиция блокировала все выходы и входы таможни, грузоотправителей было уже не двенадцать, а десять.

Конечно, не составило никакого труда установить, кто покинул таможню во время всеобщей суматохи. Судя по трем ящикам багажа, которые остались на таможне, это были Василий и Фаина Степняки, получившие разрешение эмигрировать в Израиль, но отправляющие, как почти все эмигранты, свой багаж в США, на адрес еврейской организации HIAS.