Любовь Люцифера
Шрифт:
Шел 1860-й год. Двенадцать лет прошло с тех пор, как Вильяр Линд из рода Людей Льда вынужден был покинуть Гростенсхольм и перебраться в Липовую аллею.
Сага почти ничего не знала о том, что происходило там в последние годы. Она поддерживала дружеские отношения с Малин, дочерью Кристера, которая была на шесть лет моложе ее. Подобно тому, как семья Анны-Марии была связана с родом Оксенштерн и теперь была близка Акселю Оксенштерн, камергеру кронпринца, семья Кристера была связана узами верности с родом Поссе. А дочь Арвида Морица Поссе была замужем за Адамом Рейтерскьольдом, камергером кронпринцессы, ныне королевы Швеции.
Это тоже сближало семьи Анны-Марии и Кристера, способствовало их постоянному общению.
О третьей же ветви рода Людей Льда, норвежской, они знали очень мало. У Вильяра и Белинды был девятилетний сын, которого назвали Хеннинг в честь легендарного Хейке. Сольвейг и Эскиль не так давно умерли, и теперь семья Вильяра проживала одна в Липовой аллее.
Это было все, что знала Сага.
Она должна была отправиться туда. Это было необходимо. Они нуждались в ней. Но почему именно, она не знала. Она не прочь была уехать из дома, который теперь стал таким пустым. Поразмыслив в течение двух дней, она решила продать дом.
Это оказалось сделать просто. Всю обстановку она отправила к Кристеру: он мог взять это себе или сохранить до ее возвращения. Он согласился с тем, что она уезжает, ведь все давно знали, что она избранная. Кристеру было, конечно, очень интересно, что там ее ожидает, и он попросил ее посылать ему подробные отчеты. Но, судя по поведению Саги, она вовсе не собиралась возвращаться в Швецию — и его это не очень-то удивляло.
Да, у нее были свои планы. Ей не терпелось покинуть эти места.
Она отправилась в Вернберг, чтобы попрощаться со старой и молодой графинями Оксенштерн, которые поддерживали сторону при разводе.
— Значит, ты все-таки покидаешь нас? Ты хочешь нарушить старую добрую традицию? Разве ты не вернешься обратно?
Они озабоченно смотрели на эту молодую, стройную женщину с холодными зелеными глазами. Красота ее была нежной, хрупкой, неописуемой, словно она явилась из какой-то отдаленной, заоблачной страны. Она казалась такой далекой от мира, такой холодновато-сдержанной, словно была на земле гостьей. Будучи внешне похожей и на нежную, добродушную Анну Марию, и на темноволосого Коля, она не унаследовала их сердечности. Сага была вещью в себе, и никто ее не понимал.
— Обратно я не вернусь, — сказала она уверенно, спокойно. — Но если у меня когда-нибудь будут дети, я расскажу им о нашей долгой дружбе и о нашей службе у Оксенштернов. И я скажу своим детям, чтобы они вернулись к вам, если в этом будет нужда.
Слова ее обрадовали и старую графину, Еву Оксенштерн, и молодую Лотту, урожденную Гюлленхаал. Обе пожелали Саге удачи. Покидая их дом, она подумала, что ей наверняка потребуется это благословение.
В письме Вильяру и Белинде Сага написала, что направляется к ним, чтобы выполнить свое предназначение.
Поскольку ее ветвь рода всегда была самой богатой, она имела при себе средства, чтобы путешествовать с комфортом. В те времена в Швеции уже были первые железные дороги, но не в тех местах, куда ехала она. Она долго выбирала себе подходящую карету и возницу. Проблема состояла в том, чтобы отправить обратно карету, коня и кучера, а ей вовсе не хотелось заниматься этим.
Она вдруг обнаружила, насколько твердо было ее решение. Она готовилась к путешествию в один конец.
И ее это вполне удовлетворяло. В Норвегии тоже можно было устроиться. Но все это время она размышляла над великой загадкой: что она, собственно, собирается делать там? Что может с ней произойти?
Это предстояло со временем узнать.
И Сага решила отправиться в путь самым обычным способом — почтовым дилижансом, от одной почтовой станции до другой. В дороге могли быть всякие неожиданности, но это был относительно надежный способ передвижения. Можно было переложить ответственность на плечи других.
И уже в начале лета она была готова отправиться в это долгое путешествие в Норвегию.
В последнюю ночь перед отъездом ей приснился удивительный сон, настолько изнурительный, что она проснулась. Она долго лежала, возбужденная и испуганная, стараясь припомнить все мелкие детали. Она понимала, что сон этот ей приснился не случайно.
Самым сильным впечатлением от сна был ветер. Словно она стояла на горном перевале, обдуваемая со всех сторон свирепыми ветрами.
Вдали она слышала какие-то слабые крики. И, напрягая зрение, различала маленькую группу людей, идущих сквозь непогоду. Не видя их лиц из-за большого расстояния, она знала, что это предки Людей Льда, их добрые защитники.
Это ее они звали.
«Сага! Сага!» — слышала она их голоса, похожие на далекое эхо.
Между ними и ею свирепствовали ветры. Ветры были стеной, границей между ними.
«Сага! Мы не можем добраться до тебя!»
Она это знала. Она поняла это во сне. Знала, что духи-защитники никогда не смогут вступить в контакт с избранными, пока эти избранные не умрут и не присоединятся к их когорте. Возможно, они помогали в свое время Шире, но на расстоянии. И не напрямую, как это бывало с несчастными мечеными. Тарье тоже был среди избранных. Но он вообще никогда не получал никакой помощи и был убит еще до того, как приступил к выполнению своего предназначения. Думать об этом было тяжело. Рассчитывать на собственные силы, когда не знаешь, что тебе нужно делать!
Виллему, Доминик и Никлас тоже были избранными. Но их задача была куда проще. Они должны были превратить чудовище Ульвхедина в человека. Они не имели никакого отношения к духам.
А Сага имела? Это должно было выясниться со временем.
«Сага! Сага — слышалось жалобное эхо. — Будь осторожна с…»
«О чем вы говорите? — кричала она им, и ветер подхватывал ее слова. — Я не слышу вас…»
Вот так и бывает во сне: предметы и люди видны отчетливо, а голоса слышны неразборчиво. И так всегда! В довершение всего они были далеко, между нею и ими завывали ветры, так что было совершенно невозможно различить слова.