Люби сильнее
Шрифт:
– Ты, блядь, понимаешь, что творишь? Армия – это армия. Но куда тебя дальше несет, Яр? Я понимаю, тебе трудно. Но война[1] – не санаторий, твою мать! Там мозги в кучу не соберешь. Легче тебе там точно не станет. А будешь дурковать – без ног, без рук останешься! Если вообще живым вернешься! Ты это, мать твою, понимаешь? Куда ты, блядь, лезешь? – конечно же, он осведомлен, из-за чего все. Понимает, насколько отчаянно я пытаюсь промотать бесследно все, что произошло в том чертовом бункере со мной и с Марусей. Хотя всего ведь никто не знает… – Сына, я тебя в органы, спецподразделение… Куда хочешь! Хоть завтра.
– Поздно, пап. Я подписал.
Отец тогда резко умолк. Ни слова больше не вымолвил. Уезжая, только крепко стиснул мое плечо и взглядом, казалось, полдуши оставил. Никаких слов не надо было… Не знаю, что матери говорил. Она почти не рыдала в трубку. Решила, что я в той же части сверх срока закрепился. И хорошо… Мне самому спокойнее, да и ей.
Под конец «срочника» сразу забросили в самое пекло. Думал, там уж точно все забуду. Безусловно, многое стерлось. Во время атак и обороны не до сопливых воспоминаний и ебучей философии.
Только ночами, когда наступала тишина, все запретное наружу лезло. Оккупировало сердце и мозг. Еще эти письма, мать ее… Святоша писала от руки, по три-четыре листа. В эру интернета, мне со всего подразделения одному такие носили. Всем посылки да передачки, а Граду – «сахарная малява», «порно-депеша», «дрочь-письмо». Как только ни глумились такие же перезревшие, как и я, оболтусы. Еще и характерными пошляцкими жестами свои вопли сопровождали. Да только мне насрать было. Если с кем и сцеплялся, до морды в кашу не дрался. По сути, понимал, что тупо завидно им.
Сука, я сам себе завидовал…
Каждый раз перед богом клялся, что следующее письмо не стану открывать, так и выброшу запечатанным. С электронкой же получалось. Ничего из того, что Маруся в сети настрочила, не прочел. И телефонный номер в бан после первых же попыток дозвониться внес. А тут… Увижу ее почерк, и внутри что-то сладко заноет. Дождусь отбоя и тянусь трясущимися руками, как наркоман к желанной дозе.
Она писала о всякой ерунде. По факту ничего важного не сообщала. Последнюю ссору и то, что происходило между нами в бункере, не затрагивала. Как я и думал, играла в свою излюбленную игру, будто мы все еще вечные друзьяшки. Злился на нее за эту подачу и воображаемый тон, за малолетнюю дурь, которая все еще сквозила во всех этих строчках… И за то, что отзывался… Никак прекратить не мог. Куда-бы ни перебрасывали, таскал за собой этот ворох макулатуры. Иногда перечитывал.
Пока Титова знала, где я нахожусь, писала очень часто. Казалось, что по несколько раз на неделе новую телегу строчила. Хотя доходило, безусловно, все с опозданием. Случалось, что по две депеши за раз получал. Пока не набрался сил и не запретил отцу сообщать новый адрес. И… вначале еще хуже стало. Думал и думал о ней. Что делает? Как справляется? Ходит ли с кем-то? Конченый идиот… Случалось, взрывы над головой гремят, концентрация крайне важна, а мне едва удается выплывать.
Потом как-то резко попустило, и я вздохнул с облегчением. Думал, что все, отмучился. Более-менее спокойно добил контракт. Домой засобирался. Еще месяц, пока бумаги все оформляли, перекантовывался в расположении части. После официального увольнения в запас пересекся с предками в Доминикане. Отец, увидев меня, заметно размяк. Мама, пребывавшая до последнего в неведении, просто радовалась, что домой еду. Пробыл с ними буквально пару суток и двинул на отчизну.
Зато дед начал наседать, едва с трапа на родную землю ступил.
– Чем собираешься заниматься?
– Не знаю. Пока не решил.
Имелось несколько вариантов. По связям отца и благодаря собственным заслугам, звали в местные органы. А старые спортивные победы на чемпионатах и наличие корочки МС по боевому самбо сулили неплохую возможность войти в тренерский состав юношеской сборной.
Не хотел гнать лошадей. Имею право выдохнуть и спокойно подумать, чему посвятить дальнейшую жизнь.
Но дед, черт его дери… Встретил, блядь, называется.
– Пока решать будешь, я тебе у себя на стройке место даю. Не лежать же лежнем! Знаем мы, что от безделья случается…
Старик, конечно, всегда крутым нравом отличался. А сейчас, вероятно, маразм крепчает. Оперативный пресс продолжился за ужином.
Вот лучше бы сразу домой поехал… Повелся на домашнюю жратву, олух.
– Пока простым рабочим пойдешь. В этом у тебя опыт есть.
Безусловно. Еще сопляком столько мозолей по его стройкам натер, краски надышался да цемента натаскался. Чуть залет какой – привет, рабочая роба. Тогда психовал, но не решался ослушаться. Проще вкалывать, чем слушать мозгодробильные лекции.
Да и сейчас… Возможно, дельное предложение. Физическая работа голове думать не мешает, а болтаться валенком я действительно не привык.
– Коля, ты в своем уме? – не выдержала бабушка. – Ребенок только со службы вернулся, а ты со своей стройкой лезешь!
– И что? Градский он или конь в пальто?! Вот пускай включается, и точка! Мне скоро семьдесят пять! У меня сын и два внука, а я до сих пор в «СтройГраде» в одиночку горбачусь.
– Да потому что никому твой «СтройГрад» не нужен, – выдала бабка в пылу то, что мы все годами мысленно мусолим. – Продай его уже, и дело с концом!
– Холдинг? Валя!!! Я скорее застрелюсь!
Они разом умолкли, и за столом неловкая тишина застопорилась. Надо было как-то выкручиваться, потому как задрало слушать. Отвык я от пустого трепа и психологического давления.
– Да пережил я эту хрень. Расслабьтесь, – отмахнулся и встал со стула. Скупо кивнул обоим. Прежде чем выйти, бросил деду: – Завтра подъеду в офис, скоординируешь.
Забрал Луку и, наконец, отправился домой.
На войне, и правда, случались вещи похуже, чем тот апофеоз ужаса, когда псих Ридер высадил себе на моих глазах мозги. Возможно, разница в том, что смахивать с рожи кровавые ошметки боевого товарища куда тяжелее, чем ненавистного тебе человека.
Знал, конечно, что рано или поздно Марусю встречу. Соседние дома, нереально регулярно избегать. Не планировал даже такого малодушного долбоебизма. Просто я, идиот, решил, что готов. Мол, плевать теперь, забылось давно. Херня, что периодически по какому-то гребаному вселенскому раскладу поднывает слева от грудины и требует примеси алкоголя.
С первой подачи обострилось.
Мать вашу, три года прошло… Увидел ее и осознал, что ни хрена я в этой жизни так и не понял. Внутри затрясло сильнее, чем когда на противотанковой мине стоял. И ведь перевидел ни много ни мало баб – тысячи. А до сих пор не искоренилось это пацанское ограниченное впечатление, что красивее ее никого нет.