Чтение онлайн

— Лавиния — лучшая танцовщица в мире!

— Я и не спорю, — согласился ее возлюбленный с нарочитым трауром в голосе. — Она прекрасная танцовщица.

Мой покойный отец говорил, что, когда ей было сорок, она уже так же хорошо танцевала. Ноздри Лизы задрожали: ей пришло в голову, что она дала увлечь себя гнусному чудовищу, и что пришла пора готовиться к решающей битве с ним. Но тут вмешался Саймон Ифф, пригласив всех к обеду.

— Желаю всем приятного аппетита! — объявил он. — К сожалению, мы соблюдаем пост, поэтому у нас в меню сегодня только соленая рыба, хлеб да немного вина.

Лиза удивилась, откуда взялся пост, ведь сегодня была даже не пятница. Паша вежливо скривился. — Ах, да! — добавил Ифф, как будто только что вспомнив: — У. нас еще икра есть!

От икры паша тоже отказался.

— Вообще-то я не собирался обедать, — сказал он. — Я зашел только, чтобы узнать, намерены ли вы по-прежнему устроить совместный сеанс с графиней.

— Конечно! Конечно! — воскликнул Ифф с таким энтузиазмом, что Лиза сразу же почувствовала, насколько он осторожен и внимателен, насколько остро он чувствует какую-то невидимую, но смертельную опасность, исходящую от этих людей, и тем не менее готов сделать все, что они потребуют. У нее уже начала развиваться та интуиция, которая означает путь Дао.

Графиня Моттих была даже более известна, чем какой-нибудь премьер-министр или рейхсканцлер. Ибо, к вящему удовольствию любителей всяких лженаук, она действительно умела передвигать небольшие предметы, не прикасаясь к ним. Свои первые успешные опыты она проделала под руководством некоего Удовича, по старости своих лет без памяти в нее влюбленного. Кроме него, мало кто был в восторге от ее опытов. Те, кто верил в ее способности, испытывали на ее сеансах смертельный ужас. Одна мысль, что эта женщина способна останавливать часы, открывать и закрывать двери, не подходя к ним, и делать иные подобные вещи, повергала людей в священный трепет. Она же, напротив, была женщиной вполне практичной и, заработав на своих сеансах достаточно денег, покинула старика, чтобы выйти замуж за человека, которого любила. После этого таинственные способности внезапно покинули ее, и домыслов, как и отчего это произошло, распространилось несметное количество.

Впрочем, с мужем она прожила недолго, бросив его со скандалом — и способности вернулись! Однако большинство из ее сенсационных трюков были лишь повторением все тех же опытов времен ее дикой, невежественной юности; теперь она отваживалась лишь поднимать в воздух небольшие предметы наподобие целлулоидных шариков, не притрагиваясь к ним руками.

Все это объяснил Лизе Сирил, когда та спросила его, чем занимается графиня. В обществе считалось, что графиня не понимает по-английски, хотя та, конечно, знала этот язык не хуже остальных присутствующих.

— Она передвигает вещи, — повторил Сирил. — Берет какой-нибудь тонкий волосок, пропускает между пальцами и дожидается, пока мы устанем следить за всеми ее хитростями. И тогда — о чудо! — шарик поднимается в воздух. После этого добропорядочные зрители уверяют друг друга, что получили блестящее доказательство бессмертия души.

— Разве она не даст проверять себя? Ну, чтобы у нее не было в руках никаких волосков?

— А как же, конечно, дает! Но у проверяющих — столько же шансов, сколько у глухого, которому предложили обнаружить фальшь в игре Казальса. Если у нее не будет волоска, она вытянет нитку из своего чулка, из платья или еще откуда-нибудь; если же наблюдатели будут слишком дотошны, она объявит, что «сегодня силы покинули её», но не раньше, чем измотает всех своими капризами и надеждами на то, что представление все-таки состоится, причем, как я полагаю, именно из мести за такую излишнюю дотошность.

Грей произнес все это, сохраняя па лице уныло-скучающую мину. Было ясно, что все это давно вызывает у него одно отвращение. Однако его беспокойство объяснялось не только этим. Лиза чувствовала, что Сирил испытывает страх, хотя и не решалась спросить его об этом. Поэтому она вернулась к прежней теме:

— А с покойниками она общается?

— Сейчас этим вообще мало кто занимается. Возможностей подтасовки слишком много, а богатые дураки как класс уже перестали этим интересоваться. Лишь несколько псевдоученых вроде Ломброзо продолжают тешить свое самолюбие этими играми, надеясь стать Ньютонами новой эпохи. Однако учености у них не хватает, чтобы исследовать эти вещи по-настоящему.

— А вы сами никогда не пробовали этим заниматься?

— О нет! Я лучше предпочту вашу полновесную приятельницу с ее «большим домом» и «письмом о предстоящей поездке».

— Вы хотите сказать, что все это — сплошной обман?

— Не знаю. Тут трудно что-либо доказать, как обман, так и истину. Однако бремя доказательства все равно возлагается на спиритов, и мне известны только два случая, действительно заслуживающие внимания: это миссис Пайпер, которая никогда не гналась за сенсациями, и Евзапия Палладино.

— А, это та, которая некоторое время назад выступала в Америке, — вспомнила девушка, — но я думала, что это всего лишь очередная утка газет Херста.

— Херст — это американский Нортклифф, — заметил в ответ Сирил, мельком взглянув на пашу, и добавил, не дрогнув ни единым мускулом: — Разницы между ними нет никакой.

— Боюсь, что я не знаю, кто такой Нортклифф, — пожал плечами Акбар.

— О, Нортклифф — это Хармсворт, — ответил Сирил таким тоном, как говорят с несмышленым ребенком.

— А кто такой Хармсворт? — спросил турок. Молодой маг ответил безразлично:

— Никто.

— Никто? — удивился Акбар. — Как это понимать?

Сирил печально покачал головой:

— Его просто не существует.

Акбар-паша широко раскрыл глаза, точно увидев призрак. Это был один из излюбленных фокусов Грея. Сначала он, неторопливо рассказывая что-то чрезвычайно серьезным тоном, завоевывал доверие собеседника, а потом при помощи нескольких изощренно-параноических замечаний доводил его до умопомрачения, не без удовольствия наблюдая за мучительными попытками его разума разобраться во всем этом. Невинный диалог оборачивался кошмаром. Не исключено, что именно в этом Сирил видел главную цель любой беседы. Он продолжал по-прежнему серьезным тоном, со слегка преувеличенной улыбкой:

— Это всего лишь подтверждение известного положения метафизики, столь блестяще сформулированного Шеллингом в его философии относительного, в котором я бы в данном случае особо выделил мысль о том, что восприятие объективного как реальности подразумевает представление об индивиде как о некоей tabula rasa, и в этом западное учение об Абсолюте целиком сходно с буддийской доктриной Сакьядитхи. Если не верите, то прочтите Вагасанъи-самхиту в «Упанишадах».

И он обернулся к Лизе с видом человека, наконец-то сумевшего всем все объяснить.