Чтение онлайн

Но вот дорога высвободилась, покатилась пологим и открытым спуском в широкую и глубокую лощину, невидимую сейчас, пропадающую в глухой темени. И тут Ларьку затрясло, заколотило — по заснеженным бугристым полям тянуло навстречу пронизывающим сильным ветром, поземка на вырубках была послабже. Ветер сразу же выстудил сырую одежду парня, сразу обжег и высушил своим хватким дыханием распаренное лицо, обложил ледяным обручем голову. Ларька попробовал натягивать на голову фуфайку со спины, но тогда продувало, прохватывало, точно рассекая, живот и поясницу, да и голове от фуфайки легче не делалось, прижатые смерзшиеся волосы пронимали, казалось, до самых пяток, вызывали неуемную, дикую пляску челюстей. Ларька попробовал бежать, но и это не помогло, ветер еще сильнее и порывистей налетал на него, отнимал последние силы, последнее тепло.

— Так тебе!.. Поделом!.. — кричал, стуча зубами, Ларька. — Никакой милиции... Замерзнуть лучше... И матери, и всем будет без тебя спокойнее!

Далеко впереди, низко в лощине, как в какой-то глубокой пропасти, слабо светились, мерцали огни центральной усадьбы, развеивали слегка красноватым заревом черноту ночи. Но Ларька смотрел на них, как на что-то уже нисколько не радовавшее, не помогавшее, как на что-то уже совсем безразличное и недосягаемое.

Очнулся он от холода, от близкого к лицу снега, охлаждающего лоб и распаленные, пересохшие губы. Тотчас вспомнил, как был ранен, как убегал Ларька. Опять подумал: «Ну куда подрал, дуралей? От себя ведь никуда не уйдешь... Замерзнет еще... Думал, так просто выстрелить в человека».

Под боком, он чувствовал, натекло много крови. Но сейчас кровь вроде остановилась, казалось, что она вся до капли вытекла, таким слабым и пустым было тело.

Неловко подогнутая, зажавшая рану рука онемела, мозжила. Попробовал шевельнуть ею — в бок точно каленой клюкой ткнули, снова потекла кровь. Выходит, отпускать рану нельзя, сейчас она как бы немножко заткнута рукой.

Но долго так все равно не вылежишь, закоченеешь. Надо вставать, выбираться из лога. Хотя бы на дорогу, а там, может, кто-нибудь и подберет.

Не отнимая левой руки от раны, мыча, матерясь сквозь зубы, Игнатий начал осторожно ворочаться в снегу, поджимал под себя ноги с лыжами. Сперва он, едва не потеряв сознания, утвердился кое-как коленками на лыжах, передохнул малость, переждал сильное головокружение, потом уж поднялся и на дрожащие ноги.

Снова отдышался, приноравливаясь к слабости, сделал для пробы два коротких шага. Можно вроде идти. Дробь, кажется, не шибко нутро-то зацепила, авось потроха-то целые, авось только пустое мясо вырвано.

Хотел перед уходом поднять и повесить на дерево куницу, чтобы ее на снегу мыши не попортили, но побоялся нагибаться, побоялся, что не удержится на ногах.

Согнувшись, крепко зажимая бок обеими руками, пошел. От слабости его шатало, лоб покрылся липкой испариной. Левая нога плохо слушалась, плохо сгибалась, кровь помаленьку стекала по ней в валенок, напитывала его, тяжелила. Через каждые пять-шесть шагов Игнатий останавливался, подолгу стоял, справляясь с немощью. Перемогался кое-как и делал еще пять-шесть шагов.

Лыжня уже была плохо заметна, в лесу быстро смеркалось, да и в глазах Игнатия двоилось-троилось, поэтому он сбивался на поворотах с наезженной колеи, оказывался в мягком и вязком снегу, и ему требовалось немало усилий и времени, чтобы опять выбраться на лыжню.

Однако тяжелее всего Игнатию приходилось на спусках, когда лыжи сами несли куда-то, катились неудержимо и неуправляемо, когда приходилось так напрягаться, удерживая равновесие, такую терпеть боль в боку, что скулы сводило судорогой, никак не разжать было.

Пускай сводит. Лишь бы не упасть. Упадешь — можешь вообще больше не подняться.

На дорогу Игнатий вышел в кромешной ночной мгле, которую даже луна, порой ненадолго выныривающая из облаков, плохо рассеивала.

Оставив на обочине лыжи, Игнатий повернул налево, направился к установке. До деревни ему все равно не дотянуть, восемь километров для его ног, да еще с дырой в боку, — не шутка, ждать на дороге — тоже не лучше, ночью машины почти не ходят. А до установки рукой подать, всего каких-то полкилометра, там вагончик, там он как-нибудь перебьется до прихода Кузьмича. Утром тот должен прийти. Кузьмич выручит, Кузьмич не Ларька. И куда подрал, сукин сын! Не дай бог, потеряется, пропадет в лесу. Не в себе ведь был парень. Молокосос ведь совсем, и не пожил, считай, еще.

Идти стало надежнее, устойчивее, чем на лыжах, меньше донимала боль. Игнатий реже останавливался, реже обносило голову и застилало глаза теменью.

В выстуженном вагончике он включил свет, включил обе электропечки и лег на кровать, не раздеваясь, — опасался разбередить рану, да и самому ему ни валенок, ни полушубка не снять бы было.

Мутнеющим, угасающим сознанием Ларька в какой-то момент уловил — тень его от тусклой луны, жиденькая, едва заметная, шатавшаяся все время слева, переместилась вдруг, очутилась спереди, то ли дорога круто повернула, то ли близко утро и луна ушла за спину.

Тень, мотаясь, прыгая из стороны в сторону, стремительно и неимоверно удлинялась, узкая и плотная у ног и пропадающая, расширенная и раскиданная далеко по дороге, и Ларька наконец догадался — он в свете фар, его нагоняет машина, она перебивает свет луны.

У него не было сил и охоты оглянуться, не стало больше сил и держаться на ногах. Они разом подогнулись, парень, не разняв, не вынув из рукавов фуфайки сцепленных, окоченевших рук, свалился на дорогу боком, будто дорвался до желанного тепла, до пуховой постели.

Гула подъехавшей и остановившейся машины он не слышал, в ушах Ларьки плавал беспрерывный, успокоительный, приятный звон. Ему сделалось необычайно легко, ничего не хотелось, кроме как лежать и лежать на дороге в такой удобной согревающей позе.

Ларьку кто-то начал сильно трясти, отпугивая, отгоняя топкую зыбь сна.

— Эй, парень... На вот тебе, разлегся... — продиралось к нему откуда-то издали, из какого-то другого мира. И это еще больше успокаивало, расслабляло Ларьку.

Затем, после короткого, всего лишь секундного, мнилось, провала в пустоту, он очнулся от нестерпимого жжения, ломоты в руках. Он сидел в теплой просторной кабине урчащего мощного «Урала», в глубокой ямке-вдавыше старого и скрипучего сиденья. Перед ним, в ногах, стояло ведро со снегом, руки ему оттирал здоровый и добродушный на вид дядька, пахнущий табаком и бензином.