Липяги
Шрифт:
– Чем же ужасное – музыкальное имя, – сострил Карамышев.
– Ах, не остри, не остри, пожалуйста!.. – с какою-то болью воскликнула девушка и, помолчав немного, робко спросила:
– А эти… нигилисты?
– И нигилисты исчезнут, – ясно и просто ответил он.
– Куда же вы их?
– На Сахалин, моя голубка.
Люба слегка отклонилась от широкой груди Сергия Львовича.
– Стало быть, они ужасные люди?
– Ужасные, моя дорогая.
– И их нельзя жалеть?
– Нет, моя радость, они не стоят жалости.
Она глубоко вздохнула.
– Скажи – они не признают… Шекспира?
– То есть, видишь ли, дитя мое, у них теперь система: они не только Шекспира – все отрицают: собственность, брак, религию; но, с другой стороны, как будто и не отрицают.
– Как же это? – широко раскрывая глаза, спросила Люба.
– О, они теперь далеко уже не так наивны! Прежде, друг мой, наглость их была так велика, что они сами во всеуслышание величали себя нигилистами, теперь не то, – теперь их именуют «интеллигенцией» (слово это Карамышев произнес не без презрительности), как будто существует какая-либо интеллигенция помимо нас…
– Ну, как же ты говоришь – на Сахалин, – в недоумении сказала Люба, значит, всю эту интеллигенцию на Сахалин?
– Значит, душа моя.
– Но ведь это масса…
– Это будет жертва, но жертва неизбежная. В Испании в одно прекрасное время выслали всех жидов.
– И нельзя никого оставить? – уже взволнованно и сквозь слезы допрашивала Люба.
– Некоторые сами останутся – те будут наши, – ответил Сергий Львович и затем, с некоторым беспокойством, добавил: – но ты напрасно волнуешься, дитя, они не стоят этого…
Люба стремительно вскочила со скамейки.
– Нет, стоят, стоят!.. – в чрезвычайном раздражении вскричала она. – Я сама знаю… С Федей Лебедкиным я росла вместе, и я его знаю, и я люблю его… А он нигилист, он сам говорил мне, что он нигилист… И Шекспира он отрицает, и искусство, и Пушкина… Он еще в гимназии со всем этим разделался и говорил, что это хлам… и он хороший, я люблю его!..
– Но, дитя мое… милая, дорогая… – успокаивал Любу Карамышев: – вот какая ты нервная, какая тревожная. Успокойся, голубка… Очень может быть, что господин Лебедкин и прекрасный молодой человек…
– Он очень, очень… прекрасный!..
– Но очень может быть, что он уже и не нигилист теперь… Где он? Кто он?
– Он теперь в академии… он медик и он очень восхищается ана… томией… он уже скоро год как не писал мне… но я его очень… очень люблю! – вся подергиваясь от сдерживаемых рыданий, отвечала Люба.
Сергий Львович снова хотел ее притянуть к себе, но она отстранилась от его объятий и, по самый подбородок завернувшись в плед, села в уголок скамьи. Мне было видно ее сосредоточенное личико, омраченное задумчивостью. Ее глазки печально смотрели из-под заботливо сдвинутых бровей.
А соловей в каком-то исступлении звенел и рассыпался серебристыми трелями, то легкими и веселыми как мотыльки, то заунывными и страстными… Люба слушала, и лицо ее мало-помалу прояснилось. Заботливые морщинки на лбу сглаживались; губы принимали знакомое уже мне выражение: игривое и несколько насмешливое; глаза засветились… Наконец она глубоко, всею грудью, вздохнула и поднялась со скамейки. Карамышев последовал за нею. Несколько минут они шли молча.
– Ты читал «Шаг за шагом?»{24} – неожиданно спросила Люба.
– Нет… – слегка, удивившись, ответил Карамышев.
– А я читала.
И затем в молчании прошли несколько шагов.
– И «Мещанское счастье» не читал? – снова спросила она.
– Я не читаю подобного рода книг, – с достоинством ответил Сергий Львович.
– А я читала… Я и «Трудное время»{25} читала, – добавила она, как бы подзадоривая Карамышева.
Карамышев пожал плечами.
– И знаешь, я думаю, что ты не совсем прав, – настаивала Люба.
– Почему же ты так думаешь, моя дорогая?
– Да уж так… Думаю.
И затем снова запела, пародируя Менелая из «Прекрасной Елены»:
Все помещику, все помещику, все помещику…
и шаловливо делая па на кончиках своих ботинок.
Карамышев и смеялся и недоумевал.
Около балкона Люба внезапно остановилась и обратила лицо свое к Карамышеву.
– А знаешь – я, может быть, и не буду твоей женою! – пресерьезно произнесла она.
Он отступил в недоумении.
– Да. Очень может быть, – продолжала она, и вдруг лицо ее явило вид неизъяснимого волнения, – и даже вот что, – заторопилась она, – я возвращаю вам ваше слово, мсье… (Она сделала низкий реверанс и еще более побледнела, еще более заторопилась.) Я не могу быть вашей женою… Я не разделяю ваших убеждений… Я не считаю вас «честным человеком», мсье… Au revoir! [4] – и быстро исчезла в дверь залы, мрачным пятном зиявшую посреди стен, освещенных луною. Мне показалось, что она бросилась в пропасть…
4
До свидания (франц.).
Карамышев долго стоял как пораженный громом. Потом произнес какое-то проклятие (к удивлению моему, на французском языке) и быстрыми и неровными шагами заходил около дома.
– Какая дичь! какая дичь! – восклицал он, жестоко ломая руки. – Дитя, ребенок… и заразилась, заразилась… – и затем, в отчаянии схватив себя за голову, простонал: – О, как я люблю ее!
Я закрыл окно и лег спать.
Наутро Карамышев был бледен более обыкновенного. Хотя улыбка и теперь не сходила с его губ, но она казалась уже явно насильственной. Говорил он мало и вообще являл вид несколько оскорбленного достоинства. Та надменность, которая иногда прорывалась в нем и при спокойном состоянии духа, теперь выражалась особенно ярко.
Люба сказалась больною и не вышла к завтраку. Когда об этом объявили, Сергий Львович слабо и неопределенно улыбнулся. После завтрака он уехал. Инна Юрьевна подозвала меня к окну посмотреть на этот отъезд. Четверик великолепнейших серых рысаков, толстейшее чудовище на козлах, шикарнейшая венская коляска – все как нельзя более гармонировало с благородным обличием господина Карамышева. Небрежно натягивая светлую перчатку, сел он, почтительно поддержанный человеком в ливрее, небрежно откинулся к задку, небрежно и сквозь зубы произнес: «Пшол» и скрылся в облаках сияющей пыли. Инна Юрьевна сделала ему ручкой и, вся восхищенная, отошла от окна.