Чтение онлайн

– Простите, мне бы не хотелось быть навязчивым…

– Оставим лукавые слова людям с раздвоенным языком. Если честно, то я даже рад, что за долгие годы одиночества могу вот так просто поболтать всласть с живым человеком, а не с камнями или растениями. Да, да, увы, такова участь всех отшельников. Чтобы не забыть человеческую речь и не превратиться в бессловесную тварь, приходится уподобляться ученому попугаю, выросшему в неволе и выпущенному в джунгли. Со стороны все это выглядит забавно, даже пугающе, особенно для цивилизованного человека, но когда день за днем, месяц за месяцем тебя окружает безмолвие – шум водопада, голос ветра, птичье щебетание не в счет, – то вдруг начинаешь осознавать, что, оказывается, и неодушевленные предметы могут быть неплохими собеседниками. Они неподвижны и молчаливы, но сколько мудрости и знаний скопили за века эти скалы? А деревья, у которых годы проложили больше морщин, чем у самых древних старцев? А вода, загадочная, изменчивая субстанция, основа жизни и мироздания? Или огонь, этот дремлющий кровожадный дракон, такой ласковый, когда в крепкой узде, и такой беспощадный, когда разрывает оковы?

Старик подбросил в костер несколько сухих веток и продолжил:

– В природе не бывает мертвечины. Природа может уснуть или просто не ответить на твой зов, но и то только потому, что ты еще не достиг состояния покоя и внутреннего равновесия, чтобы слиться с нею, почувствовать себя ее частицей, а не инородным, чужим вкраплением или, что гораздо хуже, хозяином, господином, призванным повелевать, рушить и перекраивать естество по своему уразумению. Природа жива, многоголоса, и если научиться понимать ее язык, то никогда одиночество не будет в тягость. Такое понимание приходит не скоро, я, например, шел к нему пять лет. И это были очень трудные для меня годы…

Старик нахмурился, видимо вспомнив что-то неприятное.

– Трудные годы… – Он с отсутствующим видом смотрел сквозь меня, и его тяжелый, напоенный горечью взгляд, казалось, пронизывал мою грудь раскаленным шилом. – Я тогда думал, что они никогда не закончатся… – Старик надолго умолк, застыв в полной неподвижности, как каменное изваяние.

– Уже очень поздно… – наконец решился я нарушить тягостную паузу – мрачное выражение лица старика меня просто напугало. – Я помою посуду…

– Оставь. Успеется. Сегодня ночь черной луны, когда прошлое помимо воли вторгается в сознание человека, забирая покой и сон. Такие ночи рождают са-моубийц. Больная душа низвергается в бездонную пропасть, откуда нет спасения. Сколько раз я был на этой роковой черте? Не счесть. Я китаец, и в годы так называемой "культурной революции" меня, как и многих других образованных людей, отправили на "перевоспитание" в специальные трудовые коммуны, а точнее – лагеря смерти. Редко кому удавалось вернуться оттуда. Почти пять лет я работал в каменоломнях, пока однажды не бежал. Так я попал в Гималаи. Наверное, я пропал бы, но сначала мне помогли добрые люди, а затем подобрал отшельник, буддийский монах. Он жил здесь. – Старик почему-то показал на водопад. – Он меня многому научил, но жизнь человеческая так коротка…

– А ваша семья?

– Мать умерла вскоре после того, как я очутился в "коммуне", – не выдержало сердце. А отец и братья повторили мой путь и исчезли бесследно. Но об этом я узнал гораздо позже…

Где-то вдалеке прогромыхали грозовые раскаты, молнии высветили горные пики, и от этого тьма стала еще черней. Костер погас, остались лишь слабо мерцающие угли, и мне казалось, что этот каменный островок возле водопада откололся от скалы и медленно поплыл в эфире, плавно переходящем в неподвластную человеческому воображению бесконечность.

Вокруг изредка появлялись какие-то тени, призрачные острова, но тут же таяли, растворяясь в чернильных глубинах. Исчезли даже звезды, нельзя было понять, где верх, а где низ, и мне вдруг захотелось вскочить, побежать, закричать, чтобы вернуть привычное ощущение предметной реальности.

– Тебе страшно… – Тихий голос отшельника вернул меня к действительности. – Я слышу твой страх также явственно, как ты – шум водопада. Это ничего, это бывает. Когда живешь среди дикой природы, душа постепенно очищается, выздоравливает, а разве лечение может происходить без боли и страданий? Страх – это болезненное состояние. А ночь черной луны превращает его из букашки в слона.

– Скажите мне, кто я?

– Вопрос совсем не праздный… Что я могу ответить? Только то, что ты русский, свалившийся с неба после авиакатастрофы. Чрезвычайно крепок телом и владеешь боевыми искусствами – так расправиться с несчастными гуркхами мог только незаурядный мастер.

– Несчастными? – возмутился я. – Они просто бандиты!

– Как сказать… В этих местах, глуши даже по гималайским меркам, живут отверженные. Это и китайцы в деревне, которая тебя приютила, и те самые "бандиты"-гуркхи. Ты когда-нибудь интересовался, чем занимаются твои добрые и милые хозяева вне деревни?

– Охотятся…

– И охотятся тоже. Но не в первую очередь. Как бы это сказать по-русски… да, так – они шалят. В основном на караванных путях, иногда могут забрести и в чужую деревню, когда там нет мужчин.

– Не может быть!

– Может. Так здесь ведется с незапамятных времен.

– Я просто не могу поверить, что деревенские мужчины – убийцы…

– А они и не убийцы. Они добытчики. Выжить в горах трудно, даже невозможно, и тем не менее ты сам видел, все как-то живут со своими мелкими радостями и горестями.

– Но гуркхи там, в деревне… они воры и насильники!

– Не без этого. Воры – точно, а вот насильники… Не думаю, что их атаман допустил бы такую крайность.

– Однако было!

– Он просто не заметил. А потом ты его опередил… Конечно, гуркхи не обучены цивилизованным манерам, они грубы и несдержанны, но если воровство и разбой в этих местах в порядке вещей и даже почитается как доблесть, то насилие жестоко наказуемо. Даже у разбойников есть свой кодекс чести. Да и кто решится разбудить дьявола кровной мести? Случись что-то подобное, и виновник тут же был бы отдан противной стороне на растерзание, будь он кем угодно, даже атаманом.

– Но тот гуркх…

– Он просто жестоко пошутил. Жестоко и гнусно.

– Значит, я зря?..

– Именно. Тебя оправдывает только то, что ты не знаешь местных обычаев и нравов. И то оправдывает не до конца.

– Что значит – не до конца?

– А то, что теперь ты должен за отнятые тобой жизни заплатить.

– Как?

– Сейчас этот вопрос решается, – буднично ответил старик.

– Значит… меня убьют?

– Это как раз самый неприемлемый вариант для общины гуркхов. Отнять жизнь – это чересчур просто, легко и даже, может быть, безболезненно. Оборванная нить никогда не намотается в клубок.

– Тогда что?

– Есть два выхода из создавшейся ситуации. Первый – тебя забьют в колодки и сделают рабом, пока община не решит, что ты искупил свою вину…

– Нет! Я, право, сожалею – очень сожалею! – что так случилось. На меня просто что-то нашло… Но быть рабом – никогда! Я лучше умру.

– И я думаю, что не безропотно…

– Да! Я буду драться, пока хватит сил.

– А вот этого я как раз и не допущу.

– Почему? Разве я не волен распоряжаться своей судьбой?

– В данном случае – нет. Я за тебя поручился. А мое слово здесь кое-что значит.