Чтение онлайн

Письмо Наума она поместила сверху Наташиных писем, перевязала золотым шнурком и положила в нижний ящик. Пора было двигаться дальше.

Наташа все время заботилась о других и отдала свою жизнь за другого. Дочерний долг в честь памяти матери — заботиться о живых.

Семестр начинался через несколько дней. Студенты четвертого курса состязались за право получения должности в городских клиниках и больницах. Зарабатывали его самые прилежные и везучие. Несмотря на большое число медицинских центров в Бостоне, по сравнению с другими городами, число мест для практикантов было ограничено.

Жени питала мало надежд. Хотя она и заполнила заявление, но к концу весеннего семестра не стала ничего предпринимать. После Пасхи ее пыл сильно поугас. Летом она тоже ничего не сделала и теперь, в начале осеннего семестра, найти место могло помочь только неожиданное чудо. А если она когда-нибудь и верила в чудеса, то только не теперь.

Но она хотела работу, которая бы заполняла ее время между занятиями. Надеялась работать среди больных и увечных, чтобы по-настоящему отдать долг памяти матери. К тому же она нуждалась в средстве зарабатывать деньги, чтобы избавить себя от зависимости от Пела, а его — от обязательств по отношению к ней.

После возвращения Жени из Израиля Пел ей звонил. Его соболезнования были самыми искренними. Более того, он почти умолял ее разрешить приехать в Бостон. Жени потребовалось много усилий, чтобы справиться с голосом, когда она отвечала, что лучше ему не приезжать. Лучше, потому что по голосу Пела поняла: он станет предлагать ей свои охраняющие руки и сердце.

Но ему сказала, ей будет легче не проходить снова сквозь смерть и не оживлять болезненные воспоминания. Он понял и заверил, что будет всегда на кончике ее пальца, стоит ей только набрать номер телефона.

Через три дня она позвонила ему сама:

— Семестр вот-вот начнется. Нам нужно кое-что утрясти… Прежде всего деньги. Поскольку мы больше не же…

— Но мы женаты! — перебил он ее.

— Официально да, — это тоже нужно будет решать, подумала Жени. Нечестно сохранять свое положение на случай, если ей вдруг придет в голову передумать. — Но ты, Пел, прекрасно понимаешь, что в действительности я уже тебе не жена. Поэтому, — заспешила она, — мне кажется неправильным, что ты расходуешь на меня свои средства. Платишь за обучение.

— Я это предусмотрел, — печально ответил он. — За следующий год уже оплачено. И я собираюсь поддерживать тебя и в других расходах. Подожди, Жени, послушай меня. Я уважаю твое стремление к независимости. Но то, что ты говоришь, просто глупо.

— Но…

— Дай мне закончить. Ты прекрасно знаешь мое финансовое положение, а я твое. Будет просто безумием, если во время учебы ты откажешься от моей помощи. Причина, по которой мы расстались, то, что ты хочешь стать врачом — самая главная цель в твоей жизни. Я уважаю твое решение. Оно означает, что все силы ты должна отдавать обучению в медицинской школе, а не работать, чтобы достать себе средства. Тогда все вообще теряет смысл.

— Что все?

— То, что ты от меня ушла. Ты должна, Жени, я повторяю, должна принять мою помощь.

Она молчала, понимая, что Пел все еще надеется на ее возвращение. И будет ей помогать несмотря на то, что она его отвергла.

— Спасибо, Пел, я ее приму, — сейчас у нее нет сил его оттолкнуть, но она решила немедленно начать зарабатывать. Ее цель и ее независимость были тесно переплетены.

После их разговора она просмотрела объявления о вакансиях, но не нашла ничего по своей квалификации. Решила попытать счастья в больницах — не на практикантской должности, а согласиться на любую работу. После кибуца Жени была готова к этому — особенно если работа связана с уходом за тяжелобольными и увечными.

В первом же месте, куда обратилась, она получила должность в Бостонском Генеральном госпитале — им вечно не хватало рук на двенадцатом этаже, откуда все старались перевестись в другое отделение.

На этом этаже располагалось ожоговое отделение, где больные оставались неделями и даже месяцами, испытывая постоянную — а в первые часы поступления казавшуюся невыносимой — боль. Жени начала работать в качестве помощницы, которую могут попросить вымыть пол или вынести утку, принести поднос или отвезти больного в операционную. И она помогала там, где в ней нуждались, не обращая внимания на презрительные взгляды практикантов и пренебрежение врачей, зато заслужила восхищение старшей сестры.

Чарлен Элридж, больше известная как Чарли, была плотной, необыкновенно энергичной молодой женщиной, которая уже в течение семи лет с успехом, занималась штатом санитаров. Не обращая внимания на должности, она могла высказать врачам все, что думала, и хотя некоторые ратовали за ее смещение — оставалась в клинике старожилкой, в то время как менялись врачи и целые ожоговые бригады.

К больным она всегда относилась с уважением, какими бы трудными или капризными они не были. Поняв, что и Жени стремится к работе с пациентами и пришла не из желания выдвинуться, она решила, что та заслуживает ее одобрения, хотя первая реакция на появление Жени в клинике — точно кинозвезды или светской дамы — была иной:

— А ты не шутишь?

Но уже через две недели Чарлен Элридж поощрительно заметила:

— С тобой все в порядке, — и решила брать Жени с собой на обходы.

Жени была благодарна Чарли: никто не потрудился рассказать ей о работе клиники, видимо, предполагая, что все, что ей положено знать, она выучила по учебникам. Но знания Чарли были совсем иного рода: пересекаясь со знаниями врачей, составляли особую область, основанную как на медицинских, так и на чисто человеческих нуждах.

— Начнем отсюда, с ванных. Всех, кто сюда попадает, окунают в них, и мертвая кожа уплывает прочь. Сестры стараются держаться подальше от этих процедур, а я люблю. Мне нравится быть с пациентом, когда он только-только поступил — ему это своего рода утешение. Ванны болезненны, как и все остальное, и пугают, особенно маленьких, — она помолчала. — Если дети понимают, что черная жижа вокруг них — их собственная кожа, они начинают паниковать. Одна малышка у меня принялась собирать кусочки и при этом кричала: «Я не хочу облысеть! С меня слезает кожа!» Что тут ответишь? — Чарли задумчиво улыбнулась. — А другой малыш заявил, что будет голый до костей, и просил приклеить к нему какую-нибудь ткань. Это меня совсем потрясло.

«И Лекс побывала в такой вот ванне, — подумала Жени. — И ей, наверное, было страшно».

— Ванны для того, чтобы предотвратить обезвоживание? — спросила она, вспомнив, как лила воду на обгоревшую Лекс и пыталась заставить ее попить.

— Верно. Это основная опасность. Другая — инфекция. И вот здесь, — Чарли показала рукой, — отделение бактериологического контроля.

Жени даже не разрешили войти в кабинет, где за прозрачными стенками лежали больные. Она знала, что опасность заражения длится долго, пока тело не сформирует собственного покрова.