Чтение онлайн

«А штампики в комсомольском билете я так и не поставила, — почему-то вспомнила она. — И папа перед отъездом напоминал. А вот забыла… Правда, взносы у меня уплачены, но все равно надо поставить. А то вернется папа, рассердится…»

Она стояла одна у большого подъезда большого дома, а жизнь шла где-то рядом и впереди, но как бы отдельно от нее. И фонари светили там — впереди. И машины бежали там — впереди. И люди шли, торопясь скрыться от дождя, там — впереди.

Почему же нет мамы?

И вдруг ей стало страшно.

А что, если мама так и не выйдет сюда, к ней? И отец никогда не вернется из своей дальней командировки? И она, Лида, останется одна, так и останется стоять под этим дождем всю жизнь?

Как-то сразу стало холодно. Лида вздрогнула, и холодный озноб прошел по спине, и замерзли руки и ноги. Подул по-осеннему холодный ветерок с дождевой пылью, и зашуршали зеленые листья на густых липах, зашуршали и многие полетели вниз, на улицу.

Лида вглядывалась вперед — в мутно освещенную мокрую улицу. Вот прошел троллейбус, и она увидела в нем фигуры незнакомых людей. Вот женщина торопит ребенка к переходу. Вот в рыжем окне стоят люди-тени и смотрят куда-то. Вот милиционер, закутанный с головой в плащ, остановил шофера и что-то говорит ему. Вот… Вот… Вот…

Нет, конечно, это все рядом, и все это — жизнь, и она не идет стороной от нее, от Лиды…

А вчера шла. И позавчера шла. И раньше тем более шла — шла стороной. И, наверно, тогда было проще и легче, а сейчас, когда она стала думать и видеть, куда тяжелее…

А мамы так и нет…

Валентина Михайловна очень долго ждала. В одном кабинете ждала. И в другом. И опять в коридоре.

— Он должен скоро быть, — говорили ей.

— Вот-вот придет, — говорили ей.

— Кажется, вернулся, — говорили ей.

— Сейчас, сейчас…

Его просто не было, человека, который все знал. Он вернулся поздно.

— Вы, ради бога, не волнуйтесь. Сейчас уже все хорошо, поверьте, я не успокаиваю, а говорю правду. Он действительно был ранен в момент очередного налета американской авиации, пробыл в госпитале, и теперь его дела идут на поправку. Я справляюсь трижды в неделю. Впрочем, думаю, не сегодня завтра он и сам вам напишет. Мы сразу же переправим вам его письмо…

— Ты что? Плачешь?

Парень. Вернее, тень от него.

Она не ответила. Испугалась.

— Я спрашиваю, ты плачешь? — повторила тень. — Может, случилось что? Такой дождь!..

Лида не знала, что ответить.

Сказала:

— Ну и что — дождь! Все лето так!

Парень совсем растерялся:

— Нет, я думал, что ты, то есть вы… Шел мимо… Здание такое… Высотное… И машины эти… Интересно!.. А тут вдруг увидел…

Какой-то парень. И почему он здесь? Вернее, не парень, а мальчишка. По лицу — мальчишка. И по тощей длинной шее — мальчишка. Промокший под дождем, насквозь промокший, — гадкий утенок.

— Вы что? Боитесь меня? — спросил «гадкий утенок». — Я ведь просто думал… Шел вот и увидел…

— Почему ты думаешь, что я тебя боюсь? — вырвалось у Лиды. Она смахнула капли с носа. Потом — с глаз. То ли это дождь в самом деле, то ли верно она разревелась…

А вокруг лило и лило… Уже не водяная пыль, не тихий летний дождь, что называют грибным, а настоящий ливень. И впереди уже ничего не было видно: ни окон домов, ни троллейбусов и автобусов, ни машин, ни людей, скрывающихся в переходе и выскакивающих из него, ни даже фонарей — они еле заметно мутились в потоках воды, которыми разразилось черное небо.

— Нет, я не думаю, — сказал мальчишка. — Но почему ты плачешь? Я ведь вижу — плачешь.

Мальчишка. Он рядом с ней — несуразный, длинный, без плаща, в каком-то пиджачишке, измокшем насквозь.

— Тебе сколько лет? — неожиданно спросила Лида.

— Пятнадцать, а что?

— Мне тоже пятнадцать, — сказала она через минуту. И сама спросила: — А почему ты так промок?

Он, кажется, смутился. Носом посопел. Поправил на себе мокрый бумажный пиджак-тряпку.

— Ты иди, иди сюда! — дернула она его за рукав. — Дождь же…

Он пододвинулся ближе к ней, где не было дождя.

— Я просто думал… У тебя что-то случилось?..

Лида увидела круглое лицо его, и нос — курносый, пухлый, смешной нос с каплей на кончике, и опять — длинную шею, вылезающую из-под мокрого ворота пиджака. А на щеке — родинку, большую, круглую, как вишневая косточка, родинку. И глаза — кажется, очень хорошие, чуть грустные и мокрые, глаза.

— Я маму жду, — сказала она. — Вдруг чего-то испугалась, что ни мама сейчас не вернется, ни папа. Он далеко у нас, там, где идет война… Мы с мамой очень беспокоимся за него, понимаешь!

— Ты — счастливая! — вдруг вырвалось у мальчишки. — В самом деле счастливая!

Сейчас он даже ей, Лиде, показался совсем ребенком. Маленьким, забавным ребенком! И губы у него надулись по-ребячьи, и щеки покраснели, и уши оттопырились — может, от дождя?

— Почему?

— Потому, что отец у тебя есть и мать! И о них можно беспокоиться…

Она опять не знала, что говорить. Хлопнула дверь, но это была не мать. Еще раз хлопнула, и опять не она.

— А почему ты так говоришь? Ты иди, иди сюда ближе, а то там дождь…

Он подошел ближе. И ничего не сказал. Только хлюпнул носом.

— У тебя платка нет? — некстати спросила она.

— Почему нет? Есть! — Он достал платок и, кажется, назло ей громко высморкался. Повторил: — А ты правда счастливая!

Кажется, она догадалась:

— У тебя что? Нет родителей? — Испугалась, сказав это. — А где же ты живешь?

— Мы в Киеве сейчас живем, в детском доме, — сказал он. — Там у нас, конечно, очень хорошо. А ты знаешь Киев?

— Нет… Не знаю…

— Приезжай, правда, приезжай, увидишь! Киев тебе обязательно понравится! — пообещал он. — А до этого я в Караганде жил, и в Оренбурге, и в Иркутске, и в Хабаровске, и на Камчатке, когда мать была жива…