Чтение онлайн

Где-то вверху, в залитых лунным светом кронах деревьев, заухала неясыть. Рун испуганно поежился. Халвер же, стоявший на совершенно открытом месте, словно и не заметил совиного крика — он продолжал творить свои заклинания. Когда старик поднял лапы, обратившись к Камню с последними словами молитвы, было уже за полночь. Халвер преисполнился радости и счастья — это чувствовалось даже на расстоянии.

В течение двенадцати кротовьих лет он мог не беспокоиться о судьбе системы — ритуал был исполнен.

Впрочем, на этом действо не закончилось. Халвер отвернулся от Камня и стал смотреть на запад, туда, где находились Священные Норы Аффингтона. Он никогда не бывал там, ему так и не хватило на это смелости и веры, но он надеялся, что его молитвы достигнут этого святого места. Чувствуя силу, даруемую ему Камнем, старик прибавил к ритуальным формулам еще одну, последнюю, молитву. Громкий шепот Халвера летел над верхушками деревьев Вестсайда и лежавшим за ним далеким лугам

— Пошли нам летописца, — молил он. — Ибо и в нашей заблудшей системе он сможет отыскать кротов, которые окажут ему должное почтение. Так пошли же нам летописца, ибо он нужен нам. Дай нам сил победить Мандрейка и Руна, чьей злобы я так страшусь…

Рун слышал и молитву, и раздавшееся ей вослед жуткое совиное уханье. Ему стало как-то не по себе. Нет, Халвера определенно следовало убить — он был куда опаснее, чем полагал Мандрейк.

Впрочем, молитвы старика, похоже, не были услышаны. Власть Мандрейка крепла день от дня, чему способствовали постоянные угрозы и запугивание. Даже не зависимые Истсайдцы покорились Мандрейку — ведь никто из них, включая Биндля, так и не оказал ему никакого сопротивления.

Время от времени Мандрейк затевал новые драки и сурово расправлялся со своими противниками, делая это в назидание всем прочим. Порою же он устраивал настоящие бои между своими ратниками и с нескрываемым удовольствием наблюдал за тем, как они убивают друг друга.

К тому времени, когда родился Брекен, власть Мандрейка была уже абсолютной. Новое поколение данктонских кротов содрогалось при одном только упоминании его имени. Они знали — нет крота сильнее и страшнее его. Кому, как не Брекену, было знать об этом, ведь его отец Буррхед являлся одним из главнейших подручных Мандрейка.

Что до Ребекки, то причин для страхов у нее было и того больше. Ведь Мандрейк приходился ей отцом.

При Мандрейке система изменилась примерно так же, как меняется лес, когда его заволакивает туманной дымкой, — деревья стоят там же, где они стояли, цветы не меняют свою окраску, но все непостижимым образом преображается и начинает выглядеть зловещим.

Так произошло и с Данктонским Лесом. Вестсайдцы сохраняли свои прежние задиристость и боевой дух; юные кроты, как и прежде, отправлялись в Бэрроу-Вэйл для того, чтобы впервые в жизни выйти на поверхность; Догвуд отыскивал червей там, где их просто не могло быть; совиные когти рассекали вечерний воздух, убивая беззаботных подростков и потерявших чутье стариков; лес то шумел, то безмолвствовал. Внешне все оставалось прежним.

Но с появлением Мандрейка даже туннели стали казаться темнее. Самцы не могли чувствовать себя в безопасности даже у себя дома, самки же постоянно раздражались и злились — они никак не могли взять в толк, зачем этот самый крот так запугал их мужей. Теперь кротам приходилось следить за каждым своим словом — приспешники Мандрейка рыскали по всей системе. Как ни печально, для того чтобы обрести хоть какие-то покой и безопасность, нужно было последовать примеру Руна и Буррхеда — объявить о своей поддержке Мандрейка и стать его послушным слугою.

Понять, в чем состоит его воля, мог далеко не каждый, и потому обитатели системы — включая приспешников Мандрейка — постоянно терзались неясными сомнениями и подозрениями. Никто толком не знал, чего именно хочет Мандрейк. Скорее можно было понять, чего он не хочет. Скажем, ему не нравились кроты, любившие бродить вдали от дома, — «эти праздные шатания ведут к неразберихе и хаосу». Соответственно, если служитель Мандрейка обнаруживал взрослого крота вдали от жилища, он считал себя вправе устроить форменный допрос, а если ответы последнего по какой-то причине его не устраивали — изуродовать или даже убить его.

Таким образом, каждая отдельная часть системы стала приходить ко все большей и большей автономии — к чужакам теперь относились с подозрением. Если какому-то гуляке и случалось забредать на чужую территорию, его тут же изгоняли за ее пределы.

Мало того, ближе к зиме Мандрейк дал понять, что ему не нравится и то, что кроты часто выходят на поверхность без особых на то причин. «Слишком многие становятся жертвами барсуков и сов, стало быть, это не отвечает интересам отдельных кротов и всей системы в целом», — вот что сказал Мандрейк Руну, ставшему его главным пособником.

Надо заметить, очень многие кроты выходили на поверхность хотя бы только потому, что им нравилось нежиться на солнышке, слушать шум ветра в вершинах деревьев или дышать вольным свежим воздухом, в то время как в туннелях атмосфера постепенно становилась все более затхлой и тяжелой.

Теперь кроты могли выходить на поверхность лишь в особых случаях — например, в поисках пропитания или целебного растения. Если же они слонялись по лесу без дела, подставляя мордочку ласковым лучам солнца или разглядывая поросший мхом корень, их радость омрачалась постоянной опасностью встречи с пытливыми недоверчивыми прислужниками Мандрейка.

Мандрейк известил кротов и о том, что контакты с населением Болотного Края представляются ему нежелательными.

— От них одна зараза, а толку никакого, — объяснял Рун и тут же, понизив голос, добавлял: — Придет такой день, когда их вообще изгонят из системы. Им здесь явно не место.

Такой оборот событий поставил старейшину Меккинса, в чьих жилах текла кровь болотных кротов, в весьма затруднительное положение, однако он со свойственной ему изворотливостью умудрился выйти и из него, изобразив из себя нечто вроде агента Мандрейка, собирающего сведения о злых умыслах обитателей Болотного Края; последним же он преподносил себя как единственную их надежду, ибо только он мог ходатайствовать за свой народ перед грозным властелином и прочими старейшинами. Впрочем, счастливее от этого он не стал.