Чтение онлайн

Осенью 1939 года сюда прибыли новоселы: отряд молодчиков гитлеровской СС и несколько сот оборванных полосатых нищих, в большинстве поляков из Гданьской области, обреченных на смерть. В лесу, примерно на полметра выше уровня моря, выросли первые жалкие палатки. Они официально положили начало концентрационному лагерю.

Смертники рубили лес, корчевали пни, осушали топь, утрамбовывали землю, взрывали горы, возили камень и песок, собирали бараки, возводили огромные каменные хоромы для комендатуры и администрации. Лагерь был задуман грандиозный, способный вместить более ста тысяч узников. Однако постройка его даже в 1945 году далеко еще не была закончена.

БАРАЧНАЯ КУЛЬТУРА

Гитлеровская Германия стала классической страной лагерей.

Славившаяся некогда утонченным, нарядным барокко, она могла теперь гордиться своими бараками. Все лагеря состояли сплошь из бараков.

Эволюция от барокко к бараку — своего рода исторический процесс, наглядно свидетельствующий о развитии немецкой культуры под пятой Гитлера. И совсем не случайно, а вполне закономерно, что Германия, в период расцвета своего военного могущества захватывавшая все новые и новые земли, из страны, признанной когда-то культуртрегером, стала в середине XX века лагертрегером[1] в самом широком смысле слова. Творчески совершенно оскудевшая гитлеровская Германия несла завоеванным краям наивысшие блага своей культуры — лагерь да барак.

В самой Германии расплодилось великое множество лагерей всякого рода: военные, спортивные, молодежные лагеря, лагеря для отдыха и политического времяпрепровождения, трудовые лагеря рейха, для репатриантов, для дезертиров и ссыльных, лагеря для жителей разбомбленных городов, отборочные и пересылочные лагеря, рабочие лагеря, для интернированных, для военнопленных и т. д. и т. п. И среди всей этой системы лагерей появившейся в Германии с приходом к власти фюрера, первое место заняли концентрационные лагеря венец, украшение, гордость гитлеровской культуры. Несмотря на кажущееся многообразие, их роднила общая цель — уничтожение явных и тайных врагов Германии, а особенно врагов нацизма, истребление элементов, неугодных высокопоставленным фашистским чинушам. Концентрационные лагеря во главе с Дахау были предусмотрительно закрытого типа, а это значило, что живым оттуда никто не выходил. Недаром их и окрестили «Vernichtungslager» — лагеря уничтожения.

Пока Гитлер владычествовал только в Германии, в лагерях убивали немцев. Их уничтожали сотнями тысяч, — истинного числа погибших так никто и не знает. Когда фюрер принялся хозяйничать в чужих странах, немецкие граждане вздохнули с облегчением: рынок смерти расширился.

Лагеря росли, как грибы. Дахау, Ораниенбург Бухенвальд Маугхаузен Гусен Гросс-Розен, Равенсбрук, Флоссенбург, Освенцим — и это только наиболее известные. По количеству «населения» они напоминали города со своими филиалами и фабриками, со своими законами и правом, со своей моралью не нашедшей в иных местах практического применения, со своими партиями и партийными распрями со своими обычаями и житейской мудростью. В конце 1943 года по строгости режима немецкие концентрационные лагеря были разбиты на пять категорий. К первой относился Дахау. Он считался наиболее фешенебельным, самым гуманным, короче говоря, служил целям репрезентации. Его неоднократно навещала комиссия международного Красного Креста. Он был своеобразным пропагандистским козырем. В Дахау сидели многие английские американские и французские граждане, с которыми приходилось обращаться иначе, нежели с жителями средней и восточной Европы.

Самым гнусным лагерем четвертой категории был Маутхаузен с его филиалом Гусеном. Лагеря пятой категории находились за границами Германии, главным образом в Польше, как например Майданек. Они до конца оставались закрытыми лагерями смерти.

Лес Богов официально именуемый Шгутгофским концентрационным лагерем определенного лица не имел. В нем хитроумно переплетались различные особенности всех лагерей от первой до пятой категории. Самый тяжелый период его жизни длился с 1939 до конца 1942 года. Немецкая армия триумфальным маршем шагала по Европе, и мысль о поражении казалась эсэсовским молодчикам смешной нелепостью, могущей прийти в голову только сумасшедшему. В те времена и Лес Богов был лагерем закрытого типа. До конца 1942 года этот прожорливый лагеришка проглотил свыше двадцати тысяч человек, из которых восемнадцать тысяч были тем или иным способом уничтожены. Оставшиеся две тысячи были частично водворены в другие лагеря, часть влачила жалкое существование на месте. Общей участи избежали единицы. Им была дарована свобода надрываться на принудительных работах и в трудовых лагерях.

В 1942–1943 годах в Штутгофском лагере было 3500–4000 узников. Состав их менялся три-четыре раза в год. На смену умершим пригоняли новых, и общее число заключенных в лагере твердо держалось в пределах трех с половиной — четырех тысяч голов. Среди них насчитывалось несколько десятков старожилов, маявшихся со дня основания лагеря и все-таки ухитрившихся выжить. Были узники, переведенные в Штутгоф из других лагерей, уже познавшие по пяти-восьми лет лагерной жизни. У некоторых за плечами, кроме лагерей, было долголетнее пребывание в тюрьмах.

Под сенью Леса Богов жили необыкновенные люди, прошедшие огонь и воду, адский зной и стужу в буквальном смысле слова. Это были люди большой физической силы и непреклонной воли, люди, полные безумной решимости все преодолеть и выжить. Впрочем, они были к тому же и счастливчиками, потому что их не спасли бы ни сила, ни выносливость, если бы слепое счастье случайно не одарило их своей улыбкой.

В 1942 году Штутгофский лагерь перешел от самоуправления города Гданьска в ведение государства. Он был отдан эсэсовской организации и превратился как бы в ее частную собственность со всем движимым и недвижимым имуществом, причем в реестр движимого имущества внесли и узников. И все же положение в лагере стало с того времени понемногу улучшаться. Ветераны Штутгофа, выжившие с 1939 года, рассказывали о своих прежних злоключениях невероятные вещи, невероятные, разумеется, для тех, кто не бывал в немецких концлагерях.

К 1943 году уцелевшие и видавшие виды ветераны сумели закрепиться на выгодных позициях, занять даже господствующие места имевшие большое значение в жизни лагеря.

Власть лагеря в руках узников! Понятно, в этом выражении много преувеличения, но и правды немало. В сущности, здесь происходило нечто похожее на то, что было в царской крепостной России: барин имел право наказать своего холопа выпороть, продать выменять на суку, но жить без крепостного он не мог. Великий русский писатель Гончаров в своем знаменитом романе «Обломов» мастерски запечатлел все это. Помещик Илья Обломов не только не может существовать без своего крепостного Захара, но и сам делается в какой-то степени его рабом. Захар, лишенный возможности вырваться на волю фактически делает со своим господином все, что хочет. Бесправный, целиком зависящий от настроения барина он может в то же время навязать Обломову свою волю.

В Штутгофском концентрационном лагере в отношениях между эсэсовцами и заключенными имело место нечто подобное.

Эсэсовцы могли расстрелять узника, повесить убить, бросить на растерзание псам, обобрать, избить, вымазать дегтем и т. д. и т. д. Заключенный был вне закона. Он не имел никаких прав. Никакая юстиция его не защищала. Он значил меньше любой вещи занесенной в инвентарную книгу. И все-таки без помощи заключенных эсэсовцы не могли ни поддержать порядок в лагере ни наладить собственный быт. Узниками-захарами были в большинстве своем поляки уцелевшие со дня основания лагеря и немцы, доставленные из других лагерей — в основном уголовники, гомосексуалисты и религиозные сектанты.

Но такой порядок установился не сразу. Он достался ценой долгих мытарств и неимоверных страданий. Вообще говорить о лагере, как о постоянной и неизменной величине — нельзя. Он находился все время в состоянии эволюции. Менялось счастье на полях битв, менялось самочувствие немецкой общественности, менялись настроения в Штутгофе. Менялись люди, начальство, заключенные Менялись распоряжения, видоизменялся и общий режим. Однако эти изменения как и многие другие более важные вещи, можно было понять, только прожив в лагере более или менее продолжительное время.