Чтение онлайн

– О, придумала! Бреон! Он нас спасет!

– Бреон?

– Ну конечно, Эдуард Бреон, известный французский баритон! Он наш сосед. «Каунтри хаус», кажется, давал фото его дома в номере за эту неделю. Он-то нам и нужен!

– Само небо помогает нам! – вскричала Незоркофф в экстазе. – Бреон в роли Скарпиа! Я хорошо его помню. Это была одна из лучших его ролей. Но ведь он, кажется, уже не поет...

– Все равно я его вытащу, – обещала леди Растонбери. – Можете на меня положиться.

Через десять минут деревенское уединение Эдуарда Бреона было нарушено нашествием взволнованной графини. Леди Растонбери всегда проявляла настойчивость, если принимала какое-то решение, и мистер Бреон сразу понял: ему остается только покориться. К тому же, говоря по совести, он испытывал слабость к дамам благородного происхождения. Сам он, человек простой, с трудом поднялся по ступенькам общественной лестницы и испытывал чувство удовлетворенного тщеславия при общении на равных с герцогами и принцами. Выйдя в отставку и поселившись в одном из отдаленных уголков Англии, он немного скучал: ему не хватало аплодисментов, славы, лести, поклонения публики. Местное дворянство не оценило в полной мере его таланта, и просьба леди Растонбери пролила бальзам на уязвленное сердце бывшего артиста.

– Сделаю все, что смогу, – с улыбкой пообещал он. – Я уже давно не пел перед такой публикой. Учеников у меня нет. Но в данном случае, когда болезнь синьора Роскари пришлась так некстати...

– Это ужасный удар, – сокрушалась леди Растонбери.

– Но он все-таки не певец первой величины, – заметил Бреон и несколько минут доказывал, что со времени отставки его, Бреона, на сцене не было настоящего баритона.

– Тоску будет петь мадам Незоркофф, – сказала леди Растонбери. – Вы, конечно, знаете ее?

– Лично – нет, – ответил Бреон, – но однажды я слышал ее в Нью-Йорке. Это большая актриса, она чувствует драматизм роли.

Леди Растонбери испытала облегчение; с этими артистами никогда ни в чем нельзя быть уверенной. Между ними постоянно возникают то ревность, то какие-то странные антипатии. Она с торжеством вернулась в замок.

– Готово! – воскликнула она, входя в зал. – Он был очень любезен. Я всю жизнь буду об этом помнить.

Француза окружили, выражая ему благодарность и симпатии. Несмотря на свои шестьдесят лет, Эдуард Бреон был еще очень интересен и сохранил способность покорять сердца.

– Минуточку, – сказала леди Растонбери, – а где мадам? Ах, да вот же она!

Пола Незоркофф не утруждала себя чрезмерными благодарностями баритону. Она осталась сидеть, как сидела, в кресле с высокой спинкой в тени камина. Огня в камине не разводили, потому что и так было очень тепло, и певица обмахивалась огромным веером. Она казалась такой отрешенной от всего мирского, что леди Растонбери на минуту даже подумала, не сердится ли она на нее за что-то, и подошла представить ей Бреона.

Последний раз взмахнув веером, Пола отложила его и протянула французу руку. Бреон низко склонился над ней, и слабый вздох сорвался с губ примадонны.

– Мадам, – проговорил Бреон, – мы никогда не пели с вами вместе. В этом виновен мой преклонный возраст. Но наконец судьба мне улыбнулась и вознаградила меня.

– Вы очень добры, сэр, – с ответной улыбкой сказала Пола. – Когда я была начинающей певицей, я могла лишь издали преклоняться перед вами. Ваш Риголетто – это такое искусство, такое совершенство, какого никто, кроме вас, не мог достичь.

– Увы, – Бреон подавил вздох, – мои лучшие дни прошли. Скарпиа, Риголетто, Радамес – сколько раз я их пел! А теперь... я уже почти ничто.

– Напротив... сегодня...

– Да, мадам, я забыл, сегодня мы поем с вами.

– Вы со многими пели «Тоску», – надменно сказала Незоркофф, – но со мной ни разу.

– Я сумел по достоинству оценить честь, оказанную мне, мадам, – проникновенно проговорил Бреон.

– Эта роль требует от актрисы не только певческих данных, но и драматических, – заметила леди Растонбери.

– Очень справедливо замечено, – сказал Бреон. – Помню, когда я был еще совсем молодым, однажды я случайно зашел в маленький театрик в Милане. Билет стоил мне всего две лиры, но в тот вечер я услышал голос, достойный «Метрополитен» Нью-Йорка. Совсем молоденькая девушка пела Тоску, словно ангел. Я никогда не забуду ее голоса в «Висси д’Арт», такого чистого, такого прозрачного. Но ему не хватало драматической силы.

Незоркофф склонила голову.

– Это приходит позднее, с опытом, – сдержанно заметила певица.

– Совершенно справедливо! И я заинтересовался карьерой этой молодой девушки, Бианки Капелли. Благодаря мне ее заметили. Но она не сумела воспользоваться этим. Она как-то глупо испортила себе карьеру. – Бреон пожал плечами.

– Как это? – спросила Бланш Эмери, дочь леди Растонбери, тоненькая, грациозная голубоглазая девушка двадцати четырех лет.

Француз вежливо повернулся к ней:

– Представьте себе, она скомпрометировала себя с подозрительным типом самого низкого пошиба. Его преследовал закон и потом осудили на смерть. Бианка Капелли умоляла меня тогда вмешаться и спасти ее любовника.

– И вы... вы помогли ей? – прерывающимся от волнения голосом спросила девушка.

– Я? Что я мог сделать? В чужой стране?..

– Но, очевидно, вы были известны там? – предположила Незоркофф.

– Допустим даже, что был известен, но не собирался злоупотреблять своим влиянием. Преступник не стоил этого. А что касается ее, то для нее я сделал все, что мог.

Он тонко улыбнулся каким-то своим мыслям, и молодая англичанка, заметив это, не могла не подумать, что он о чем-то умалчивает, рассказывая эту историю.

– Вы сделали все, что могли, – сказала Пола. – Это очень благородно с вашей стороны. Думаю, эта девушка была вам за это признательна?

– Парня казнили, – сказал француз, пожав плечами, – а девушка ушла в монастырь. Мир потерял такую певицу...

– Мы, русские, не так постоянны, – заметила Незоркофф.

Бланш Эмери заметила удивленное выражение на лице Коуэна. Он собирался что-то сказать, но Пола взглядом запретила ему это делать, и он повиновался.

На пороге главного входа появился дворецкий.