Чтение онлайн

Лаша замер. Он узнал образок Давида Строителя. Кровь отлила от лица его. Он пристально всмотрелся в освещенное факелами лицо настоятельницы.

Всмотрелся и узнал.

Хор монахинь звенел в предутренней тишине торжественно и согласно. Морщины сошли с лица игуменьи, и перед мысленным взором Лаши явилось прекрасное лицо молодой монахини. Да, сначала она вот так же стояла в хоре, потом покорно лежала на его руках и, наконец, обесчещенная, покинула его шатер, награжденная этим образком.

Лаша медленно отступил.

— Ты опять пришел похищать Христовых дев, чтобы утолить похоть свою! — Иринэ наступала на царя, подняв в руке образок.

— Не похищать дев пришел я сюда. Царица заперта в монастыре вашем, я должен увезти ее отсюда… — нерешительно заговорил наконец Георгий.

Голос царя срывался. Бесследно исчез его гнев, он поник головой.

— По воле собственной и внушению господа в эту обитель пришла наложница царя, в миру именуемая Лилэ, а ныне постриженная в монахини. Изыди из жилища господнего, подстрекаемый сатаной грешник! Отступи перед всемогуществом господним! — неистово выкликала распаленная гневом, твердо уверенная в своей силе и правоте игуменья вдогонку Лаше, который тихо шел к воротам, придавленный тяжестью обвинений.

Он с трудом взобрался на коня и, опустив поводья, выехал из монастырских ворот.

Иринэ сурово глядела ему вслед, пока он не скрылся из глаз. И когда она отвернулась, тяжкий вздох вырвался из ее груди, крупные слезы потекли по лицу, стирая следы ярости и исступления. Самообладание покинуло ее, она глухо зарыдала и опустилась на колени. Никто не знал, что оплакивала игуменья — разбитое счастье Лаши и Лилэ или свою заживо схороненную молодость.

Прильнув к дверям своей кельи, Лилэ слушала разговор игуменьи с царем. Сердце сильно колотилось в груди, лицо горело, она не все могла разобрать, но и услышанного было достаточно для несчастной женщины.

Каким беспомощным и жалким оказался Лаша, ее Лашарела, перед жестокой настоятельницей! Ей стало жаль своего любимого, надломленного горем: она так необдуманно ввергла его в пучину скорби. Силы покидали ее, и она была готова, если бы спор царя и Иринэ продлился еще немного, откинуть задвижку и броситься в объятия своего возлюбленного, так безгранично преданного ей.

Голос Лаши все больше слабел, а голос игуменьи звенел и накалялся. И наконец все замерло, Лаша покинул монастырь.

Еще более горькое одиночество охватило Лилэ. Приезд Лаши поколебал ее веру в то, что она поступила правильно. С новой силой вспыхнула в ней жажда жизни, опрометчиво отвергнутой ею. Всю ночь и весь следующий день она проплакала.

Под вечер следующего дня Лилэ услыхала ржание царского коня. Сердце птицей затрепетало у ней в груди. Голос Лаши долетел до слуха вновь постриженной монахини.

— Лилэ!.. Лилэ!.. — глухо донесся до нее полустон-полукрик.

Распростертая на сыром каменном полу, Лилэ рыдала и целовала обращенную к реке монастырскую стену.

Перед непреклонным решением Лилэ и неприступными монастырскими стенами царь почувствовал себя бессильным. Он потерял всякую надежду, жизнь его оказалась лишенной смысла и цели. Забросив все дела, он искал забвения в вине, топил в нем свое горе. Друзья не могли помочь ему и только сокрушались, жалея его.

Однако неугомонный, вечно деятельный Эгарслан хотел помочь царю и еще раз доказать свою безграничную преданность ему.

Он решил во что бы то ни стало выманить Лилэ из монастыря и доставить ее к царю.

Эгарслан не отступал от стен монастыря, пока ему не удалось подкупить одну из монахинь. Дважды передавала она Лилэ письма Лаши.

Полный безысходного горя, царь умолял свою возлюбленную вернуться к нему, говорил, что она несправедливо с ним поступила, покинув его.

Лилэ обливала эти письма слезами, прижимала их к груди, покрывала поцелуями, но не отвечала на них и гнала от себя мысль о возвращении.

И все же с каждым днем все труднее становилось ей бороться с собственным сердцем. Ночи напролет она плакала. Стоило ей задремать, как царевич или Лаша являлись ей во сне, и ей было страшно пробуждаться после блаженных видений. Молитвы и посты не утешали ее, а лишь усиливали ее страдания.

Игуменья зорко следила за Лилэ. Она не только не смягчала для нее суровых монастырских правил, а напротив, налагала на ее слабые плечи все более тяжелое бремя. Нескончаемые посты и молитвы, тоска и бессонные ночи изнуряли Лилэ, она таяла на глазах.

Наконец Лилэ почувствовала, что силы ее истощились, что твердость духа покинула ее. Ей стало невмоготу противиться мольбам любимого, и достаточно было лишь толчка, чтобы она вновь потянулась к радостям земной жизни.

Прошел месяц. Царь почти потерял надежду, не верил больше обещаниям верного слуги, и Эгарслан решил прибегнуть к крайним мерам. Без ведома царя он прекратил посылку его писем к Лилэ и, узнав, какое смятение это вызвало в ее душе, сообщил тайком через подкупленную монахиню, что царь не выдержал разлуки с нею, заболел и слег.

Это известие повергло Лилэ в отчаяние. Она решила, что ей не хватило твердости и веры, что она мало молилась за сына и Лашу.

Она стала еще горячей молиться, наложила на себя еще более строгий пост, бледнела и худела с каждым днем.

Спустя несколько дней приставленная Эгарсланом монахиня со скорбным видом и слезами на глазах сообщила ей:

— Я пожалела тебя и не сказала сразу — заболел не царь, а маленький царевич. Жизнь его в опасности.

Теперь никакие поклоны и молитвы не могли успокоить Лилэ, она теряла рассудок. Если бы была какая-нибудь возможность, она сбежала бы из монастыря, не раздумывая.

Лилэ стала спрашивать совета у монашки, как бы уйти из монастыря хоть на одну ночь, проведать больного сына.

Старуха тут же принесла Лилэ одежду и предложила выбраться из монастыря переодетой. На деньги Эгарслана она подкупила привратников.

В тоске по Лилэ царь дни и ночи бродил в ущелье Арагви, расспрашивая паломников о монастырских делах.

Дело шло к вечеру. Ушедший в свои грустные мысли Георгий медленно возвращался верхом в город. Он и не заметил, как чуть было не наехал на ватагу кутил, рассевшихся на самом берегу Арагви.