Шрифт:
На глухой улице южного городка стоял дом с садом, принадлежащей Ивану Авксентьевичу Чеботаренку.
Мой приятель, столичный художник Здолбунов и я — мы гостили у тароватаго Чеботаренка весь май месяц и часть июня.
Хорошо было. Цвела сирень, цвела акация, цвело все, на что только падали жаркие поцелуи солнца, и все мы ходили, как полупьяные.
В день именин хозяина, вечером, когда луна залила серебристо-зеленым светом сирень в саду и тополя, я ушел от гостей в свою комнату, бросился на кровать и долго лежал так, часто и сильно дыша ароматом щедрой сирени, доносившейся из открытого, выходившего в сад, окна.
Хорошо было. Я в этот момент никого не любил и, вообще, в это время никого не любил, но чувствовал, что скоро полюблю сильно, сокрушающе и что эта любовь будет счастливая, долгая. Запах сирени может многое рассказать, если в него, как следует, вникнуть.
За окном раздался голос моего приятеля, художника:
— Вот тут скамеечка есть. Тихо, безлюдно, и сирень безумствует кругом. Сядем, Марья Николаевна.
Женский голос поправил:
— Какая я вам Марья Николаевна?! Я Ольга Николаевна. Неужели вы еще не запомнили?
— Я-то не запомнил?! Таковский я, чтобы не запомнить. Нет, я запомнил, но только вам больше идет имя — Маруся. Марья Николаевна.
— Да уж вы сумеете вывернуться, знаю я вас.
— Какие у вас холодные руки, Ольга Николаевна.
— А вы откуда знаете?
— Да я одну из них взял.
— Зачем же вы это делаете? Оставьте; не надо.
— Почему не надо? А, может быть, я хочу поцеловать вашу руку.
— Это совсем лишнее.
— Нет, не лишнее. У вас красивые руки, Марья Ник… Ольга! Ольга Николаевна!!
— Ну, уж нашли тоже красоту. Вероятно, всем женщинам говорите одно и то же.
— Если бы все женщины были похожи на вас, я бы говорил им то же самое.
— А что же, я разве не такая женщина, как другие?
— Вы? Вы особенная. В вас есть что-то такое… что-то, знаете, такое…
— Ой, руке больно. Не жмите.
— Ну, ничего. Я ее поцелую, все и пройдет.
— Знаете, почему я держу вашу левую руку, a не правую?
— Почему?
— Левая ближе к сердцу.
— Так вы говорите — какая я?
— Вы? Особенная какая-то.
Пауза. Потом раздался притихший голосок Ольги Николаевны:
— Странно. Это говорите не вы первый.
— Ну, вот видите! Какие у вас красивые плечи.
— Оставьте. Ну, так что же во мне особенного?
— В вас есть какое-то обаяние. Меня влечет к вам. Ведь мы познакомились только нынче за обедом, a мне кажется, будто мы с вами знакомы давно-давно.
— Какой вы странный.
— Да… Меня все находят странным. Я не такой, как другие.
— А какой же вы?
— Какой? Да, знаете, долго говорить. Но только вы меня не должны бояться.
— Почему у вас такая рука холодная?
— Сердце горячее.
Долгая пауза.
— Виктор Михайлович!
— Ну?
— О чем вы так глубоко задумались?
— Что? Эх!.. Не стоит говорить. Нет. Нельзя. Не расспрашивайте.
— Наверное, о какой-нибудь из ваших много численных симпатий?
— О, Марья Николаевна… Как вы далеки от истины!
— Ольга я Николаевна! Какая я вам Марья Николаевна?! С кем вы меня путаете?..
— Это я нарочно назвал вас Марьей Николаевной, чтобы посмотреть: ревнивая ли вы?
— Да уж вы сумеете вывернуться. Вас на это взять.
И своеобразная гордость прозвучала в голосе Ольги Николаевны. Будто она уже начала гордиться своим собеседником.
— Так о чем же вы так задумались?
— О чем? Вернее — о ком.
— Ну, о ком?
— Нет, зачем, Map… Ольга Николаевна! Лучше не говорить… Скажу только одно; ваше имя надолго запечатлеется в моем сердце, как что-то милое дорогое и сладко-печальное.
— Ну, не надо быть таким… Ей Богу, вы странный. Так о ком же вы думали?
— Сказать? А вы не раз сердитесь?
— Нет. Почему же?
— Вот если вы меня поцелуете, тогда скажу.
— С какой же стати я вас буду целовать! Нельзя. Я замужем.
— Серьезно?!
— Конечно.
Пауза.
— Ну, так что ж такое, что вы замужем?
— Как что? Вот, ей Богу… Какой вы странный.
— Жизнь меня сделала странным, милая Оля.
— Не смейте меня так называть.
— Хорошо, Оля. Не буду.
— То-то. Так о ком же вы думали?
— О вас.
— Интересно знать, что-же вы обо мне думали?
— Я думал: сколько вы счастья можете дать тому человеку, который вас полюбит.
— Наверное, всем женщинам говорите то же самое.
— Я?! Нет. Чего мне! Только вам и говорю.
— Отчего вы такой печальный, Виктор Михайлович?
— У меня жизнь печально сложилась, Оленька.
— Бедный мой, бедный; ну, дайте, я вас по головке поглажу. Оставьте: Пустите! Не смейте меня целовать! Я кричать буду!
Лежа у себя на кровати, я нервно насторожился, вот сейчас раздастся пронзительный крик.
Крика не было. Тишина, на секунду прерванная звуком поцелуя, царила за окном.
— Слушайте, если вы будете так себя вести — я уйду.
— Ну, не надо уходить.
— Да уж я знаю вас — вы умеете женщин уговаривать. Дайте слово, что больше этого не будет.
— Чего?
— Вот этих… поцелуев…
— Дам слово… С одним условием, — чтобы завтра вы пришли ко мне. Я покажу вам свои рисунки. Вы любите искусство?