Кукловод
Шрифт:
Как разъяренный зверь, Акимов снова кинулся на оживающего старика. Одной коленкой надавил на грудь инвалида чуть не до костяного треска в ребрах. Другой коленкой уперся в живот. Пятерней вцепился в глотку безногого. Акимов разжал губы:
– Сейчас, дядя Ваня, потерпи. Из тебя все говно вылезет. Из ушей и задницы. Ну, говори, паскуда…
Акимов подпрыгнул. Изо рта старика тонкой струйкой пошла кровь.
– Сейчас Назар должен придти, – вместе с кровью выдавил из себя дядя Ваня. – Убери с подоконника лампу. Потуши… Уговор такой промеж нас. Если гости нагрянут, я ставлю лампу на подоконник.
– Что ты сказал, повтори, – заорал Акимов.
– Сейчас Назар придет. Погаси лампу.
– Где он?
– Назар мне не докладывает, куда ходит.
– Если врешь…
– Не вру, пусти, – дядя Ваня закашлялся. – Христа ради пусти.
Акимов слез со старика, вытер испачканные кровью руки о его рубаху. Поднявшись, подошел к окну, притушил лампу. В темную комнату влился млечный свет молодой луны. Акимов сел на пол рядом со стариком.
– Вот и подошла к концу наша развлекательная программа, – сказал радиоприемник. – Надеюсь, люди всех поколений, люди разных возрастов весело и с пользой провели время.
Откликаясь на голос диктора, старик тяжело застонал. Зачмокал разбитыми губами, словно подтверждая: время, действительно, провели весело и, главное, с пользой. Акимов вырубил инвалида прицельным ударом в челюсть.
Рогожкин пришел в себя от тупой непреходящей боли в затылке. Он лежал лицом кверху, чувствуя спиной неровности дощатого пола. Пустыми черными глазами в окно пялилась лунная ночь. Кажется, несколько минут назад в этой комнате Акимов тяжелыми кулаками убивал инвалида дядю Ваню.
Рогожкин сел, осмотрелся, разглядев на полу фигуру неподвижную старика. Судя по храпу, вырывавшемуся из груди, дядя Ваня жив и в ближайшее время отдавать концы не собирается. Чья-то заботливая рука положила под голову инвалида подушку, накрыла одеялом.
– Очухался?
Тихий, едва слышный голос Акимова доносился откуда-то из-за спины. Рогожкин повернул голову на этот голос. Разглядел, что Акимов сидит на корточках в темном, ближнем к двери углу.
– Как видишь, очухался, – Рогожкин плюнул на пол. – Ну, ты и сволочь.
– Извини. Сам нарвался.
– Как вообще тебя понимать? Я для тебя задницу надрываю, а ты…
– Потом объясню. Уйди в тень.
– В какую, мать твою, тень? Куда уйти?
Рогожкин хотел подняться, пересесть на стул. Но Акимов цыкнул, замахал рукой.
– Не вставай, – прошептал Акимов. – Отползи куда-нибудь от окна. Чтобы с улицы тебя не увидели. Сейчас здесь будет Назаров. Сейчас начнется…
Рогожкин напрягся. Он явственно услышал, как скрипнули ржавые петли на воротах. Услышал шаги тяжелых башмаков. Хлопнула дверь в сенях. Скрипнули половицы. Звякнуло какая-то железяка. То ли ведро, то ли корыто.
Глава двадцать третья
Гецман сидел в финской бане, осторожно вдыхал горячий сухой воздух и любовался на обнаженные прелести своей подружки, сидящей на противоположной скамейке. Танька ничего из себя, в его вкусе. Не толста, но и не костлява до неприличия. Есть за что подержаться.
– Пошли в бассейн, – пристала Танька.
Гецман отказался, и женщина убежала плавать одна.
Хотя Гецман был весьма обеспеченным и не жадным до денег мужчиной, красивые женщины в очередь к его постели не встраивались. Так уж случилось, под такой звездой он родился, что на красивых баб не слишком везло. И если сам Гецман мог заторчать от какой-нибудь знакомой манекенщицы, то эта самая манекенщица на него никогда не западала. Это уж рубль за сто. Ирония судьбы.
И еще его вечная занятость, обремененность всякими проблемами, как следствие, отсутствие свободного времени. С проститутками Гецман не имел дело из принципа. Приходилось довольствоваться теми женщинами, которые не отнимали много времени, и в буквальном смысле находились под рукой. Список получался коротким, как летние штанишки пионера.
Юная секретарша, безотказная давняя подруга Тенечка… Ну, кто еще? Можно вспомнить парочку замужних дам, связи с которыми были не регулярными и надолго прерывались, когда мужья, возвратившись из командировок, безвылазно торчали в Москве. Корочке, Танька в этом списке основная, ключевая фигура. Сексом она занимается вдохновенно, с чувством. Так, что у покойника встанет.
Через пять минут чистенька и блестящая, как обсосанный леденец, Танька снова нырнула в сауну. Видно, и коньячка успела лизнуть. Так раздухарилась, так разошлась. Ухватила Гецмана за руку, потащила в бассейн. Таньке захотелось иметь секс прямо в воде. Гецман отказался. Но Танька не отставала. Дурачилась, что есть сил, тянула за собой, скользя босыми пятками по полу.
В эту минуту Гецман подумал о Таньке с благодарностью и теплотой. Вполне самостоятельная особа, просто хорошая баба. Главное, не выдрючивается, как другие. Не строит из себя принцессу Турандот. Не высасывает из него много денег. И подарков не требует. Правда, Гецман сам не из забывчивых.
С каким удовольствием Гецман развелся со своей дурой и женился на Таньке. Мечтательным взглядом он уставился в пространство. Пора разобраться в собственном дерьме. Возможно, он любит именно Таньку? Возможно. Очень даже может быть.
– Ну, пойдем… Ну, чего ты расселся, как бирюк?
– Давай не будем тут сырость разводить. И без нас тут сыро.
Гецман уперся, как трактор. Махнул рукой, мол, не доставай меня этой хренотой.
Он брезговал заниматься любовью в общественных местах. В банях, в бассейнах, в бильярдных, в кабацких номерах, на задних сидениях такси, до дыр протертых грязными чужими задницами. Это удовольствие не для него. Потому что у Гецмана, в отличие от других людей, сохранилось чувство брезгливости. Всему свое время и место.
Танька убежала. А Гецман, обливаясь потом, остался сидеть на жесткой скамье. В бане он так и не сумел оторваться от мрачных мыслей. Все время возвращался на прежнее место, как запиленная пластинка, прокручивал про себя то, о чем уже сто, двести раз думал. А если грузовики так и не найдутся? Что будет? Он выгадает день-другой… А потом, что потом? Не известно.
Из парилки Гецман отправился не в бассейн, а в комнату отдыха. Обвязавшись простыней, постоял, ожидая, когда из тела выйдет жар.