Чтение онлайн

— Теплую?

— Внизу слой навоза, на него — слой хорошо просеянной земли.

Антолиано зажег сигарету зажигалкой и, почти не разжимая губ, спросил:

— Навоз коровий или конский?

— Если делаешь теплую грядку — то конский. Потом надо хорошо полить.

— Ладно.

Антолиано сильно затянулся, лицо у него было задумчивое. С наслаждением выпуская дым, он сказал:

— Если шампиньоны эти хорошо пойдут в подвале, я разведу их еще в землянках, там, у вас.

— В дедушкиной землянке?

— И в землянке Немого, и в Цыганкиной. Во всех трех.

Мальчик взглянул на него неодобрительно.

— Не надо этого делать, — сказал Нини. — Эти землянки, того и жди, обвалятся.

Антолиано скорчил презрительную гримасу.

— Надо рисковать, — сказал он.

Вдруг на ограду соседнего с Мастерской двора взлетел петух, распушил на солнце перья, вытянул шею и издал хриплое «ку-ка-ре-ку». Фа, яростно лая, начала скакать по уличной грязи, тогда петух наклонил голову и зашипел на нее, как гусь.

— Этот петух бесится. Смотри, будешь иметь от него неприятности.

Антолиано поднялся, швырнул окурок в грязь и затоптал его ногой.

— Надо же кому-то стеречь дом.

Он уже вошел было в Мастерскую, как вдруг, будто что-то вспомнив, выглянул из дверей.

— Так говоришь, слой дерьма, а сверху слой земли?

— Да. И хорошенько ее просеять, — ответил мальчик.

Антолиано чуть склонил голову набок и, прежде чем зайти в Мастерскую, дружески помахал гигантской своей рукой. Нини свистнул собаке и вскоре скрылся за уклоном спускавшейся к реке улицы.

Сеньора Кло, что у Пруда, полагала, что Нини наделен знаниями от бога, но донья Ресу, или, как называли ее в деревне, Одиннадцатая Заповедь, уверяла, что мудрость у Нини не от кого иного, как от дьявола: ведь если у двоюродных брата и сестры рождаются глупые дети, то у родных-то и подавно должен был родиться дурачок. Сеньора Кло на это возражала, что, мол, у двоюродных дети бывают и тупые и смышленые, как когда, и ее поддерживал Антолиано, говоря: «А что такое дурак, донья Ресу? Это умный, который притворяется дураком». Донья Ресу возмущалась: «Вот еще выискался со своими теориями». На что Антолиано говорил: «А что — плохо сказал?» И донья Ресу говорила: «Не знаю, плохо ли, хорошо ли, просто язык у тебя без костей!»

Как бы там ни было, всем, что Нини зная, он был обязан только своей наблюдательности. Например, все дети и молодежь приходили к дядюшке Руфо, Столетнему, только ради удовольствия поглазеть, как у него дрожат руки, и потом посмеяться, а Нини ходил из любознательности. Дядюшка Руфо, Столетний, много знал о самых разных вещах. Он всегда говорил пословицами и знал наизусть святых на каждый день. И если не помнил точно, сколько лет ему самому, зато мог очень хорошо рассказать о чуме 1858-го года, о приезде Ее Величества королевы Изабеллы и даже об искусстве Кучареса и Эль-Тато, хотя на корриде в жизни своей не бывал.

Сидя рядом с ним на каменной скамье у входа, Нини не замечал его нервного подергивания. Мальчик часто рта не раскрывал, но ждущий его взгляд, пытливое внимание и взрослая уверенность вопросов и ответов побуждали Столетнего говорить.

Обычно старик начинал беседу со святцев, с погоды, с поля или со всего вместе.

— Пришел святой Андрей, веди счет зимних дней, — говорил он. Или:

— На святого Клемента скороди землю, прикрывай семя.

Или же:

— Дождь на святую Вивиану, будет дождь сорок дней непрестанно.

Нарушив молчание, Столетний заводился надолго. Он-то и научил Нини связывать погоду с календарем, поле со святцами и предсказывать солнечные дни, прилет ласточек и поздние заморозки. Так мальчик научился следить за ежами и ящерицами, отличать длиннохвостку от щурки, голубя-сизяка от вяхиря.

Так же вел себя мальчик раньше, со своими дедушками и бабушкой. У Нини, малыша, было с обеих сторон двое дедушек и всего одна бабушка — не так, как у других. Все трое жили вместе в соседней землянке, и, когда Нини был еще совсем мал, он иногда спрашивал у дядюшки Крысолова — какой из дедушек ему родной. «Оба родные», — отвечал дядюшка Крысолов, смущенно осклабясь в улыбке, вместе глуповатой и хитрой. Дядюшка Крысолов редко произносил больше двух слов кряду. А когда это случалось, он прямо оставался без сил, не столько от физической усталости, сколько от умственного напряжения.

Нини ходил вместе с дедушкой Абундио, Обрезчиком, в Торресильориго, где у дона Вирхилио, Хозяина, было пятьдесят гектаров виноградника и красивый дом с верандой, увитой виноградом, и неуютный сарай, крытый дырявым шифером, где оставались ночевать они, собаки пастухов да эстремадурцы, которые там работали на лесопосадках. В первую ночь дедушка Абундио обычно не ложился — чинил крышу, закладывал дыры дощечками и камнями, чтоб было не так холодно и сыро.

Нини нравилось бывать в Торресильориго — как-никак новое место, — хотя на него наводили страх истории, которые рассказывали эстремадурцы, сидя у очага, где варился их скудный ужин, меж тем как у их ног дремали, свернувшись клубком, собаки пастухов. Пугала его и их брань по утрам, когда дедушка еще до рассвета принимался орудовать скрипучим насосом колодца и плескал водой, умываясь. Эстремадурцы всякий раз грозились выколотить из него душу, но угрозу свою не исполняли — может, потому, что на дворе было слишком холодно.

Когда выходили на виноградник, Нини смотрел на черневшие среди бугров лозы, и они всегда казались ему чем-то живым и чувствующим боль. Дедушка Абундио, однако, резал их безжалостно и, перебрасывая через плечо ненужные ветки, учил мальчика:

— Обрезать — это не значит просто срезать лозы. Слышишь?

— Да, дедушка.

— Для каждого сорта обрезка особая. Слышишь?

— Да, дедушка.

— На кусте зеленого винограда возрастом в тридцать лет надо оставить две лозы на плодоношение, две молодые, две-три на замещение и два-три черенка. Слышишь?

— Да, дедушка.

— С хересом и черным виноградом надо по-другому. На кусте хереса или черного оставишь два черенка, две почки и одну лозу на плодоношение. Слышишь?

— Да, дедушка.

Обработав куст, дедушка срезанные лозы тщательно закапывал под ним, чтобы удобрялась почва. Мальчику нравилось смотреть, как дедушка работает, и ему казалось, что любовь к чистоте была у дедушки от его ремесла, оттого, что ему приходилось убирать с кустов все грязное, ненужное, лишнее.