Крутой парень
Шрифт:
– Нет, я говорила...
– Извини. Было бы глупо ставить мне в вину мое душевное самообладание. Именно благодаря ему я добился всего того, что имею. Да, я - "крутой парень", поэтому не могу упасть перед тобой на колени, как твой поэт, и изливать сладкие речи. Это не мой стиль. И как говорил тебе много раз, именно своей волей я и намерен завоевать тебя. Не заблуждайся, совсем не ревность меня привела к тебе с вопросом об этом глупце Дювале. Случайности могут произойти с любым, но я стараюсь принимать меры предосторожности. Почему Дюваль заявил нам сегодня вечером, что ты дала обещание выйти за него замуж? Это же абсурд. Так не делают.
Джэнет была в раздумьях. Она задала себе вопрос: разве Ричард Горрин в этом не прав? Ответ она нашла в сердце - оно трепетало. Как же она была слепа! Она ощущала удвоенную радость от того, что ее лицо скрывает тень, так как в глазах ее стояли слезы. Ей стало стыдно за себя, за свою женскую слабость, чего раньше никогда не случалось. Сейчас она должна была принять решение, безошибочное. Поэтому, собрав все свое мужество и лукавство, она беззаботным, почти безразличным тоном сказала:
– Но ты забыл, что Поль - поэт. Он все делает не так, как вы.
– Ба! Так что же, это договор?
– Намного больше, - Джэнет выпрямилась, - намного больше. А ты обидел меня. В самом деле, ты обидел меня, мистер Горрин.
Он взглянул на нее, почувствовав, что она говорит серьезно:
– И чему же мне верить? Я не хотел обидеть тебя.
Ты и Дюваль были... вы - как брат и сестра. Ты его прекрасно знаешь. Все это - нелепица какая-то, ты бы никогда не вышла замуж за такого никчемного, такого неприспособленного...
– Мистер Горрин!
Он замолчал.
– Сегодня днем, - спокойно продолжила Джэнет, - я согласилась стать женой Поля Дюваля.
– Я знаю, но...
– Вот и все.
– Так ты дала ему обещание?
– Да.
Он выпрямился и совершенно чужим, не похожим на свой голосом произнес:
– Джэнет, ты шутишь?
Она повернула к нему голову.
– К сожалению, - проговорила она, - ты все еще продолжаешь заблуждаться.
– Заблуждаться? У меня нет такой привычки...
– Есть. Есть, мистер Горрин. В конце концов мне придется тебе объяснять. Да, год назад я признавалась тебе в любви. Не важно почему... да и сейчас я не знаю.
Потом я поняла, что ошиблась. Я узнала тебя лучше, чем ты сам знаешь себя. Ты много раз просил меня быть твоей женой. Почему?
– Потому что я люблю тебя.
– Отлично, но почему?
– Почему? Естественно, чтобы ты была рядом... оберегать и заботиться о тебе, защищать тебя...
– Защищать меня от чего?
– От общества.
– Ну вот, все стало на свои места. Я не хочу, чтобы ты защищал меня от общества. Настоящая причина в том, что ты избалован. Ты хочешь меня, как ребенок хочет печенье. Вот где твоя воля обманывает тебя, предает и когда-нибудь она подведет тебя. Случится так, что ты влюбишься по-настоящему, и тогда узнаешь, чему равно твое самообладание. Что касается меня, то я помолвлена с Полем, ты же посчитал это шуткой. И теперь пытаюсь тебе все объяснить, чтобы ты меня больше не раздражал.
– Ра-аздражаю тебя! Джэнет...
– Да, раздражаешь. Я чувствовала это в течение не одного месяца. Твоя самоуверенность стала настолько явной! Такой жалкой! Такой ребяческой. Ты превратился в себялюба. Какое-то время было даже забавно, этакий каприз. Но сегодня моя помолвка с Полем прекращает наши отношения. Сейчас он там, наверху, в своей комнате. Позвать его, чтобы его объяснение удовлетворило тебя?
Она замолчала, ожидая взрыва. У нее были наготове крепкие словечки для Ричарда Горрина. Но он не произнес ни слова. В темноте она не могла как следует разглядеть его лицо, но догадывалась, что оно в напряжении и, наверное, даже бледное от изумления. Нет, он не покажет своей ярости, он слишком сильный человек. Тут ей пришло в голову, как это ей удалось выискать такое слово - "себялюб". Как здорово оно ударило по нему!
Безусловно, он сейчас повернется и молча уйдет. Она вздрогнула. Ведь она сотворила с собой ужасную вещь!
Поль был не прав. Не прав. Не прав!
Вдруг Горрин заговорил:
– Ты совершаешь ошибку, Джэнет...
– И тут произошло любопытное явление. Он начал говорить своим обычным тоном: твердым, уверенным, решительным. Но когда он произнес ее имя, странный, сдавленный звук вырвался из его горла. Сердце Джэнет затрепетало, и она подумала про себя: "Если бы только я могла увидеть его лицо, то сразу бы поняла его чувства".
– У меня и в мыслях не было обидеть тебя, - сказал Горрин, обретая прежнее спокойствие.
– Мне больно слышать это от тебя. Все это время я был искренне убежден, что ты любишь меня, и я...
– И поэтому ты подначивал, - прервала она его.
– Мне обидно, что ты так обо мне подумала.
– Так и было. Ты подначивал меня. Признаю, я пошла у тебя на поводу, решив, что тебе надо преподать урок. И... все это забавляло меня. Но теперь... теперь, когда Поль и я... все должно прекратиться. Черпай свою силу где-нибудь еще, мистер Горрин.
– Джэнет, я люблю тебя.
Она дрожала всем телом. Таким тоном он никогда не говорил с ней. Но ей все было мало.
– Мистер Горрин, - сказала она, - вы разговариваете с чужой невестой.
Тут же она закусила губу. Как глупо звучит эта шаблонная фраза! Но он не обратил на это внимания:
– Я ничего не могу с собой поделать. Я люблю тебя.
– Нет... я не должна слушать...
– Ты будешь слушать! Нет, я не имею в виду, что... я только хочу сказать, что не верю... да... ты должна выслушать! Неужели ты думаешь, я тебя так просто отпущу? Ты обвиняла меня, что я самонадеян! Да, это так! Что же касается его, я не уступлю тебя. Я никому тебя не уступлю. Ты - моя. Вот теперь ты понимаешь, Джэнет, что для меня значишь. Просто ты должна быть со мной, а он... пусть он даже не помышляет... он...
Горрин замолчал. Неожиданно Джэнет повернулась в гамаке лицом к освещенному окну и ровным голосом громко позвала:
– Поль!
Бессознательно Горрин тоже повернулся. Почти сразу в окне мелькнула тень, оно открылось, и поэт перегнулся через подоконник, вглядываясь во тьму.
– Поль, ты занят?
– Кто это? Джэнет? В общем-то да... нет.
– Я поднимусь к тебе.
– Хорошо. Давай.
Джэнет выскользнула из гамака.
– Вот так, мистер Горрин, вы не заставите меня слушать...
– начала она, но осеклась при виде его лица. Оно было бледным, ошеломленным, напряжение исказило его. Это было лицо человека, который внезапно столкнулся с потрясшей все его существо катастрофой и который прилагает все силы, чтобы не взвыть от горя.