Чтение онлайн

В этот раз Сергей читал текст песни уже не с прежним интересом и любопытством. Воронок начал ощущать непонятное беспокойство…

Прежде чем задраить за собой «броняшку» КДП, Белаш огляделся: все ли уже внутри. В центре квадратного помещения на круглой вращающейся тумбе сидел, немного сгорбившись, длинный и худощавый командир отделения визирщиков Костя Пасько – друг Вадима. С ним они по «карасевской» молодости прошли и Русский остров, и на «Суворове» бачковали один бак, и приборку во флагманском отсеке вместе делали, и прикрывали друг друга перед «годками» и офицерами, когда требовалось.

В правом углу КДП что-то выглядывал в окуляр малорослый Славка Стариков – «Старик». Он отвечает за горизонтальную наводку: разворачивает по необходимости влево или вправо «избушку на курьих ножках», как они ласково называли свой железный «домик».

Слева, на вертикальной наводке дальномеров – Шушко или просто «Шуша»: смуглый, суетливый, не очень умный, но безобидный парень, который только-только стал «годком».

– Одни хохлы у меня в посту, – смеялся иногда Белаш. – Пасько, Шушко, да и у меня в крови тоже кое-что от бабки-украинки имеется.

Шуша действительно был родом с Днепропетровщины и чередовал русские слова с украинскими. А вот Пасько «хохляцких» корней не признавал и свою национальную принадлежность определял как «сибиряк»: родился, жил и вырос в Новосибирске.

Все в КДП были в сборе, пустовало лишь место управляющего огнем. Непосредственного начальника командира носовой группы управления старшего лейтенанта Дорохова они видели обычно только на построении. Иногда он еще заглядывал в кубрик, а согласно боевому расписанию находился в центральном посту управления огнем под бронированным поясом второй нижней палубы. К ним же в КДП поднимался сам управляющий огнем «Карабас» – командир дивизиона главного калибра капитан-лейтенант Гарашко. Кличку ему дали за то, что был похож на «Карабаса-барабаса» из сказки «Буратино»: невысокий, весьма упитанный и бородатый. В руке – всегда цепочка, как бы для связки ключей. Этой цепочкой бьет он матросов по рукам и спинам, подгоняя или наказывая, как будто и правда Карабас-барабас стегает своих артистов в кукольном театре. Ни увольнения, ни отпуска, ни просто доброго слова от такого комдива не дождешься.

То, что в посту есть офицер, конечно, не радовало. Но Карабас был нечастым гостем КДП. Его комплекция мешала преодолевать десятки балясин трапов и узкие горловины люков на площадках. Так что добирался комдив до КДП не по каждой тревоге. Чаще отсиживался в том же центральном посту вместе с командиром группы. Туда и идти ближе, и места там больше, и «климат» комфортнее: кондиционеры одну и ту же нужную для автомата стрельбы температуру поддерживают, так как эта электромеханическая машинка размером с грузовик весьма капризна. Больше десятка матросов обслуживают ее. Автомат ремонтируют, «профилактируют» и самым натуральным образом пылинки с него сдувают. Очень важная штука. В него поступают оптические данные из КДП и электронные из поста радиометристов: дистанция, курс на цель, отклонения упавших снарядов. К этому добавляются курс и скорость самого крейсера, сила и направление ветра, температура воздуха и влажность снаружи корабля, а также температура воздуха и влажность внутри артиллерийских погребов, которые влияют на мощность сгораемого в зарядах пороха… Все данные обрабатываются в центральном посту и на их основе в орудийные башни главного калибра выдаются точные целеуказания для стрельбы.

Иногда Карабас решается добраться до КДП, но, запыхавшись, не добежав, остается в боевой рубке, где также есть визирный пост его подчиненных. И уж только тогда, когда его присутствие на седьмой площадке совершенно необходимо, то, сопя и пыхтя, добирается он до места управляющего стрельбой. Сядет рядом с Пасько за визир, уткнется лбом в свой окуляр и храпит. Пока Гарашко спит, можно потихоньку открыть над головой «грибок» вентиляшки и спокойно покурить, пряча огонек сигареты за дальномером. Комдив сам курит, так что запах не замечает. Похрюкивает себе с закрытыми глазами до тех пор, пока не прозвучит отбой тревоги. Еще ему приходится просыпаться, если идет ответственная тренировка или практическая стрельба. Тогда ему уже кемарить никак нельзя, нужно командовать:

– Орудия товсь!.. Ревун!… Товсь!.. Ревун!…

«Товсь» – это традиционное на флоте сокращение от «готовсь». На кораблях часто сокращают слова, чтобы быстрее обмениваться информацией и принимать решения. При обращении к любому офицеру никто из матросов не называет полного звания: только «та-ша». Это и «товарищ лейтенант», и «товарищ капитан первого ранга». Сказал «та-ша» и тут же изложил суть дела…

Белаш залез за свой дальномер – толстую восьмиметровую трубу, напичканную оптикой. Глянул в окуляры, крутанул маховички, проследив, как метка измерения дистанции побежала вдаль, – все в порядке. Да и что могло случиться с дальномером за несколько часов, прошедших после утреннего проворачивания.

Он еще раз посмотрел на своих товарищей. Все находящиеся в посту – «годки». Пасько также отслужил свои три. Старик – два с половиной. Шуша – два. КДП – это уютный островок свободы, далекий ото всех: как от начальства, так и от матросов других подразделений. Если сам комдив не каждый раз добегает до седьмой площадки, то что говорить о прочих офицерах. Кому охота лезть по нескольким трапам в чужой пост. Белаш отслужил три года, и за это время ни разу к ним не забирался ни командир корабля, ни старпом. Только изредка, «профилактично», наведывается командир группы Дорохов, и по некоторым тревогам приползает Карабас. Еще пару раз заглядывал замполит дивизиона – молодому лейтенанту, только пришедшему на крейсер, все было в диковинку: под видом интереса к матросской жизни на экскурсию приходил.

«Караси» из команды Белаша в КДП не служат, их сюда только на приборку и покраску зовут. А так они рассредоточены по менее уютным боевым постам. Часть находится в первой и второй башнях главного калибра, часть – в боевой рубке вместе с кучей матросов, мичманов и офицеров из других подразделений. В башнях здоровенные артиллеристы, имеющее дело с тяжелыми снарядами и с трудом проворачиваемыми механизмами, зовут приданных им дальномерщиков-визирщиков «стекольщиками» и при случае всегда готовы поизмываться над «интеллигентами». Белаш сам полтора года отсидел за дальномером во второй башне и знал, каково оно – быть «чужаком».

Но такое рассредоточение очень разумно. Если сломается что-то в КДП или разрушат его снарядом-ракетой враги, то можно будет выдавать данные для стрельбы из боевой рубки. Если и с ней пропадет связь, то каждая артиллерийская башня в состоянии самостоятельно определять направление и дистанцию для выстрелов своих орудий. Теоретически. Потому что, как знал Белаш, ни в первой башне, ни во второй ни один оптический прибор не работает. Вышли «стекляшки» из строя настолько, что силами матросов не исправить. Только в судоремонтном заводе гражданские специалисты могут отремонтировать.