Чтение онлайн

— Практическая магия? — спросила я.

— Ни в коем случае. Мы предполагаем, что все, напротив, глубоко научно. Природа неисчерпаема, а наука развивается, увы, очень медленно. — Он развел руками. — И если в моральных вопросах мы уже собаку съели, то существуют физические законы, до которых еще не докопались.

— Но вы-то докопались? — спросила я.

— Огорчу вас: в том-то и дело, что нет. В теории кое-что ясно, но практическая наука пока бессильна. Имея столь богатый материал, мы изучаем факт нашего существования как некое физическое явление. Но с тем же успехом рыбак может изучать девятый вал, выйдя в море в утлой лодчонке: и любопытно ему, и в удовольствие, а все равно ведь утонет — той же волной и накроет. Так и у нас.

— Значит, у вас стихийное бедствие? — спросила я.

— А это как посмотреть. — Он взял со стола семечку, сдавил ее между пальцами и отправил себе в рот белое ядрышко. — Может, бедствие, а может, и фантастическое везение…

Кромвель перестал щелкать клювом и обиженно глянул на Михаила Михайловича. Тот было взял еще одну семечку, но положил ее обратно.

— Значит, вам повезло, господин призрак?

— Действительно, есть что-то общее с призраками, — задумчиво согласился он. — Но призраки — редкость, они бесплотны — дуновение воздуха, случайное, краткое видение в темном зале, где свершилось злодеяние, а мы вот, будьте любезны, вполне из плоти и крови, продукцию в три смены выпускаем, пьем, спим, все как полагается…

Когда в комнату вошла немолодая женщина в халате и тапочках, я совершенно не удивилась. Волосы женщины были накручены на бигуди. Она взглянула на меня и сказала:

— Павлик, ну-ка быстро ужинать! Ну, куда же ты запропастился?!

Вероятно, я успела привыкнуть к неожиданностям, и меня не удивило то обстоятельство, что эта женщина вошла в квартиру незамеченной и даже умудрилась переодеться и накрутиться. Вместе с ней в комнате появился и окреп резкий, неприятный запах дешевых духов.

— Добрый вечер, — сказал Михаил Михайлович. — Вы уж извините нас, задержались немножко.

— Да что вы, что вы? Какие тут извинения!.. Такое серьезное дело… вы же не для себя, вы же для всех нас, я понимаю… Вы сидите, сидите, не беспокойтесь! Но где же Павлик? — Она осмотрелась. — У него ангина, я вскипятила молоко, а он спрятался.

— Вот видите, как неудобно получилось, — громко прошептал Кириллов, наклоняясь ко мне через стол. — Здесь, оказывается, ребенок болеет. Нужно нам с вами, Арина Шалвовна, куда-нибудь перебраться.

— Если нужно, то давайте, — так же шепотом согласилась я. — Мы полетим? Или, может быть, пойдем сквозь стены?

— Нет-нет, вы все перепутали. Перемещаемся мы, как все люди, ногами. Проблема, скорее, во времени. Оно у нас, у призраков, — он улыбнулся, — немножко другое. Кроме того, теперь ночь, везде или спят, или работают. Мы могли бы с вами посидеть в кафе, но уже поздно, все закрыто. Впрочем, есть ночное кафе для шоферов. Сделаем так. Вы сейчас выйдете по улицу и пройдете, никуда не сворачивая, два квартала. Это будет первый переулок направо, там я и буду вас ждать.

Вот только что он сидел передо мной в кресле, застенчиво улыбался и моргал своими зелено-карими глазами, и вдруг его не стало. Он просто исчез. В открытую дверь я увидела, что пропал и дождевик с вешалки. Мокрые следы его ботинок тоже испарились с ковра. На месте Кириллова в кресле сидел мальчик с перебинтованным горлом. В руках он держал стакан с молоком.

— Мама, здесь пенка плавает! — писклявым голосом вдруг сказал мальчик. — Я не буду пить!

— Ну как не стыдно, — сказала я. — Выпей сейчас же!

— А вы, тетенька, мне не приказывайте! — возразил он. — У меня родная мама есть, пусть она и воспитывает.

Я оделась и вышла на улицу. Ярко горели фонари, их было множество, и они поражали своим разнообразием — от тяжелых чугунных (в граненых стаканах таких фонарей маслилось белое пламя) до современных, мягко выгибающихся белой дугой, с мощной лампой, закрытой оранжевым фильтром. Еще несколько часов назад совершенно пустой, город теперь был просто набит людьми. Если бы не все происшедшее, я бы решила, что попала на большой карнавал, вроде венецианского. Но только здесь все было русское: крестьяне в лаптях и домотканых рубахах, монахи. Мелькали шубы, валенки, сапоги, волчьи шапки; прошла мимо, постукивая, инкрустированная тросточка. Я обратила внимание на мужской кожаный ботинок на пуговках. Спешили бабы в широченных юбках. Непричесанные дети в дырявых рубашках палками гоняли по тротуару консервную банку. И нищие, нищие — никогда я не видела столько нищих, и каждый как пародия на свое время. На углу я остановилась и долго рассматривала проститутку в надвинутом на бровь берете с пером: приподняв край шелкового платья, она выставила напоказ ножку в чулке. Эта чудачка мне даже подмигнула.

«А может, город и не был пуст, может, я просто их всех не видела, пока не проснулась во сне? Ведь теперь я проснулась во сне. Заснула в цветочном аромате, упала на диван… И проснулась».

Щурясь на фонари, я пыталась припомнить ту больницу, ту другую жизнь, жизнь с другой памятью, где я умерла.

Увлекая за собой открытую коляску, по мощенке процокала лошадь. Железные подковы высекали из камня искры. С шумом прокатилась большая желтая машина, сверкнули в глаза и исчезли ее оправленные в никель фары.

«Интересно, — подумала я, — а как же животные? Лошади, например? Что-то не видела я сегодня утром ни одной лошади».

Рядом с дверью здесь тоже, почти как и везде, была мраморная табличка: «Ночное кафе для водителей. Памятник культуры и архитектуры. Охраняется государством». У самой двери стоял грузовик с нелепым железным кузовом — машина из тех, что я видела и раньше, до пробуждения.

«Вероятно, в городе не производят некоторых видов техники — автомобилей, например, — и не покупают. Только вот эти, странные, — медленно соображала я. — Иначе на улицах просто негде было бы развернуться…»

Как раз когда я входила в кафе, в машине на секундочку вспыхнул свет, с подножки кабины соскочил шофер в мятом полосатом костюме. Он запер дверцу и последовал за мной. Шагнув за тяжелую дубовую дверь в духоту пивной, я, настраиваясь, вдохнула в себя кислый запах. Глаза привыкали к полутьме. За большими столами, обитыми клетчатой клеенкой, сидели водители: сплошь вытертые кожаные куртки и надвинутые до бровей кепки. Из больших тяжелых кружек они прихлебывали пиво, многие курили. Сквозняка не было, и дым густо зависал под потолком. Слышались оживленные голоса, скрипели большие тяжелые стулья. За крайним столиком я увидела знакомого таксиста, того самого, что вез нас от аэровокзала. Я шарила глазами по лицам, но Кириллова, как показалось в первую минуту, в пивной не было.