Космопорт
Шрифт:
На заднем сидении опять захныкал этот мерзкий пацанёнок. Пассажиры раздражённо забухтели, завозились на своих местах.
– Да заткните вы ему пасть, наконец! – взорвался сидящий за Тимохой худосочный пассажир. Учитель истории, как он заявил о себе в самом начале пути. Первое время он пытался разглагольствовать, теперь всё чаще помалкивал, только затравлено зыркал по сторонам выпуклыми глазами. Его, конечно, можно понять: за пять дней пути неумолчный рёв маленького чудовища способен превратить даже самых деликатных интелей в осатанелых невротиков.
Тимоха резко обернулся, встретился взглядом с измученным папашей. Тот крепко прижимал мальца к тощей груди и обречённо смотрел на Тимоху из-под белесых бровей. Почему-то именно на него. Мелкий, тонкокостный, он, тем не менее, готов был защищать своё ревущее дитя, чего бы это ему ни стоило.
Тимоха вдруг вызверился на учителя:
– Я тебе сейчас пасть заткну, – с тихой ненавистью сказал он. Негромко сказал, почти шёпотом, но даже в галдящем автобусе это прозвучало как выстрел. Кто-то тихонько ахнул, в салоне повисла убийственная тишина. Слышно было только, как на последнем издыхании надсадно воет измученный мотор автобуса. Да Фадеич всё так же негромко матерится, привычно сплёвывая в окно…
– Тимочка, прошу тебя – не надо! Тимка…
Он не сводил испепеляющего взгляда с наглого учителишки. Этот интель ему с самого начала не понравился. Ах, как было бы замечательно оказаться сейчас с ним один на один! Да не на ринге, а где-нибудь в подворотне! Чтобы врезать стальным кулаком по брыластой морде, услышать, как хрустнут тонкие косточки и хрящики вислого носа, почувствовать, как податливо разъезжается плоть, и брызги на стену… А-ах-ха!
Всё это нервный учитель прочитал во взгляде Тимохи за долю секунды. И за это время успел умереть от страха не меньше десятка раз. Он и смотрел на пышущего здоровьем Тимку как на неминуемую смерть, как кролик на удава, не в силах отвести испуганный взгляд.
– Тимочка…
Тимоха замедленно, как терминатор, повернул голову-башню в сторону жены, только сейчас обнаружив, что она трясёт его за плечо и плачет. Плачет беззвучно, одними глазами, даже сама не замечая того, но он-то видит предательские полоски на пыльных щеках…
Он выпустил воздух из груди. Напряжение спало. Осталось только раздражение и… стыдливая неловкость.
– Прости, сладкая моя! – прошептал он. Обнял её нежно и крепко за хрупкие плечики. Она с лицом и руками зарылась ему в рубашку на могучей груди, плечи тихонько вздрагивали. А он потрясённо повторял: – Прости, моя хорошая… Сам не знаю – что на меня нашло…
Он гладил её по пыльным волосам, по плечам, осторожно, словно боясь поцарапать нежную кожу крепкими как копыта ладонями. Эта дорога даже ему, быку здоровому, даётся тяжело, а каково ей – нежной и трепетной как птичка-колибри.
А сзади, уткнувшись лицом в плечо жене, также тихонько плакал от пережитого страха и унижения учитель истории…
Вечером вновь остановились на привал. Лагерь как обычно поставили метрах в двадцати от дороги, чтобы не глотать пыль от проходящих машин. Тимоха показал, куда ставить палатки, где развести огонь, так что сегодня они вполне могли справиться и без него. А сам удрал к Фадеичу, вроде бы помогать менять колесо. На самом деле просто сил не было смотреть, как Ленка сюсюкает с этими стариками и сопливыми, вечно орущими детьми.
Конец ознакомительного фрагмента.