Космаец
Шрифт:
— Молчи, осел вислоухий, — цыкнул на него Дачич и, оглядываясь, не слышит ли кто, прибавил: — Был в четниках, так убивал и теперь должен… Выбирай командиров!
Швабич дрожал, но не от холода, а от страха, не мог уразуметь, в чем дело, не мог понять, почему он должен убивать именно командиров. Напуганный и растерянный, он даже не почувствовал, как по колена завяз в грязи и стоял как пень, о который чешутся свиньи, пока Шустер не толкнул его в спину.
— Эй, земляк, вперед, — крикнул ему связной и потянул за руку. — Давай я тебя на буксир возьму.
Сердце у Иоцы леденело от ужаса, а голова пылала, будто жарилась в раскаленной печи. Он шел, как под действием злых чар, и даже не заметил, как из серого тумана перед партизанами появился город. Вдали белели строения, торчали трубы, как направленные в небо орудия, краснели крыши, все было спокойно и даже таинственно. Но покой был временным, он продолжался до тех пор, пока колонны не вытянулись на открытое поле.
Рота Космайца, переведенная в резерв бригады, двигалась во втором эшелоне по берегу тихой извилистой речки, через какие-то луга, на которых еще стояла некошеная отава.
В сумерки, когда город был уже на расстоянии винтовочного выстрела, вдруг раздался гулкий взрыв, затем второй, третий, среди зеленых лугов поднялись столбы черного дыма, но колонна не остановилась и не оборвалась, бойцы только наклонились пониже и крепче сжали винтовки, а связной бежал вдоль колонны с каким-то приказанием. И вдруг он неожиданно заметил черную каракулевую шапку, прилипшую к берегу реки, и остановился как вкопанный, будто увидел четника.
— Ты что тут делаешь?.. Отстанешь, смотри, вон наши уже дорогу переходят.
Дачич сверкнул на него злыми глазками.
— Я сейчас… Я только вон за нуждой.
— Эх, сволочь, и соврать по-человечески не умеешь. Кто же ходит за нуждой в застегнутых штанах? — Шустер вдруг заметил брошенные на берегу обоймы с патронами и две гранаты. — Ты что, этим вот сходил?
— Да нет, лямка у сумки оторвалась, вот все и просыпалось.
— Ты свои выдумки прибереги для малых детишек. — Связной отбежал на несколько шагов и крикнул: — Не забудь достать из воды то, что ты туда бросил… Вернусь — проверю!
Дачич несколько минут смотрел вслед связному, и с чего кабаньего лица не исчезала ироническая усмешка.
«Совсем испортились наши мужики, — подумал он. — Погляди, как этот бездельник носится, подлизывается, надеется, что ему партизаны после смерти золотой памятник поставят». Он не спеша поднял несколько обойм и одну гранату, а остальное спихнул ногой в воду.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
I
Пальба прекратилась так же быстро, как и началась, только лохматые клубы дыма и языки пламени выбивались из окон домов, ползли по крышам, будто хотели поглотить и спрятать израненный город, его развалины и все то, что создали руки человека за многие годы.
Над землей тихо плыли сумерки, вместе с ними пришел и дождь, мелкий и густой, точно его просеивали сквозь самые частые сита, он, казалось, хотел превратиться в непробиваемую холодную стену.
Закутанные в пестрые плащ-палатки, согнувшиеся под тяжестью орудий и боеприпасов, партизаны медленно пробивались и сквозь стену дождя, и сквозь черный вонючий дым, и голубоватый туман. Колонна тянулась по скользкому булыжнику, мимо развалин, через засыпанные мусором дворы, вползала в дома сквозь отверстия в стенах и выходила через окна или разбитые двери, останавливалась, растягивалась и снова смыкалась; бойцы падали, поднимались и продолжали двигаться в глубоком молчании. Как и все в колонне, Здравкица шла молча, погруженная в свои мысли, сгибаясь под тяжестью двух ранцев, битком набитых бинтами и лекарствами, захваченными в немецком госпитале. Дождь стекал за ворот, полз по всему телу, становилось все холоднее и холоднее, начинала пробирать дрожь.
Улицы были залиты водой, по тротуарам бежали мутные ручьи, они тащили за собой обгорелые головешки, пустые гильзы, обоймы — весь мусор войны. Но народу в городе не убавлялось. Все улицы, площади и дворы были запружены людьми, телегами, лошадьми, автомашинами, броневиками и пушками — армия разливалась во все стороны, как вода из прорвавшейся плотины. Воздух наполнился гомоном и криками людей, ржанием коней, скрипом колес и ревом огня. В предместье еще слышалась перестрелка, еще покашливали гранаты, а на площадь Юговичей уже спешили местные жители с трехцветными и красными флагами.
Они устроили митинг, чтобы поблагодарить тех, которые вот уже четыре дня с боем брали каждый дом, каждую улицу. И только на исходе четвертого дня сопротивление фашистов было сломлено. На окнах немецких учреждений затрепетали белые флаги, наспех сделанные из простыней.
Учреждения, брошенные неприятелем, занимали партизаны: в помещении немецкой комендатуры разместилась народная милиция, на скорую руку сформированная из молодежи, госпитали заполнялись ранеными партизанами, в управлении города расположился народный комитет. По улицам тянулись колонны пленных. Они шли молча, опустив готовы, небритые, оборванные, съежившиеся от холодного дождя, чувствуя на себе взгляды, полные ненависти, а вслед им летели плевки и проклятия. У магазинов и складов стояли часовые в штатском с трофейными винтовками, сразу было видно, что это рабочие и студенты.
Город был свободен. За его свободу дорого заплатила своей кровью и бойцы Космайца, которые молниеносным броском заняли казармы пятого полка, выдвинутые в предместье как авангард обороны. Рота, получив автоматическое оружие для ведения уличных боев, заняла городскую тюрьму и освободила более двух тысяч женщин и детей. И пока батальоны дрались на окраине города, Космаец со своими бойцами уже прорвался на площадь Юговичей, перерезал главные улицы, уничтожал артиллерийские расчеты, разгонял штабы, беря в плен офицеров, сеял среди врагов панику и смерть. Но в самом конце операции последним выстрелом смертельно ранило санитарку третьего взвода Любицу, жену связного Шустера. Когда муж подбежал к ней, она, лежала в беспамятстве, с закрытыми глазами и похолодевшим лбом.